Книга Морозов, не рычите! Личная заноза для миллиардера, страница 1 – Бетти Алая, Полли Уайт

Света

Последние записи в журнале даются с таким усилием, будто ручка весит килограммов десять. Моя смена в ветклинике «У Хвостатого» подходит к концу. Я как выжатый лимон.

День выдался тот еще. С утра сломался автоклав, потом наше сокровище — центрифуга, решает, что с нее хватит.

И вместо того, чтобы тихо вращаться, гудит, как взлетающий истребитель. И испускает дух.

Апофеозом становится тетя Люда с ее хомяком по имени Цезарь. Цезарь, по ее словам, «грустит».

— Он смотрит в одну точку, доктор! Совсем есть перестал! — рыдает хозяйка, заламывая пальцы.

Беглый осмотр показывает, что Цезарь не «грустит», а просто впал в торпор.

Приходится проводить ликбез о жизненном цикле грызунов под ее обиженное сопение: «Ну, он у меня как член семьи!».

Из открытой форточки доносится запах жареных пирожков из ларька напротив, а где-то в коридоре жалобно мяукает подкинутый котёнок — третий за эту неделю.

Мечтаю только об одном: добраться до дома, заварить огромную кружку чая с мятой, упасть на диван и смотреть в потолок, пока сознание не отключится. Тишина. Божественная, ничем не нарушаемая тишина.

Но, видимо, мне не светит.

Раздается оглушительный грохот снаружи. Я вздрагиваю и ставлю жирную кляксу в графе «вес» котенка Пушка.

Дверь в приемную с силой распахивается. Бедная табличка «Тихо! Идет прием» падает на пол.

В проеме, затмевая собой все источники света, стоит ОН.

Не мужчина. Громадина в идеально сидящем темном костюме. Вместе с ним в кабинет врывается дорогой парфюм с нотками сандала.

Рядом, тяжело дыша, стоит мощный ротвейлер, заметно припадая на заднюю лапу.

Сердце совершает кульбит, на мгновение замирает, а затем проваливается в пяточки.

Взгляд этого мужика холодный, строгий, сканирующий. Он медленно ползет по кабинету: выцветшим плакатам «Анатомия собаки», дивану, который в прошлой жизни, наверное, был оранжевым, и останавливается на мне.

А я стою и хлопаю глазами в своем помятом халате с пятном зеленки на рукаве и ярко-рыжими волосами, собранными в небрежный высокий хвост.

Но это мой кабинет. И здесь страдающее животное. Профессионализм, вымуштрованный годами учебы и практики, поднимает голову.

— Чем могу помочь?

Мужчина делает шаг вперед, своей ледяной аурой буквально изгоняя весь воздух. Становится трудно дышать.

А вот ротвейлер, напротив, игриво виляет обрубком хвоста. Его глаза умные, печальные и немного виноватые. Ну просто ангел во плоти, полная противоположность своему хозяину.

— С ним что-то не так, — заявляет мужчина. Его голос низкий, бархатный, но достаточно холодный баритон. — Добр хромает.

Игнорирую наглый тон хозяина, опускаюсь на колени перед псом.

— Привет, красавец, — ласково воркую. Пес блаженно зажмуривается и доверчиво подставляет голову для почесывания. — Кто это у нас тут такой хороший? Такой сильный, такой славный! А папочка, я смотрю, тебя раскормил изрядно. На диету тебя, сладкий, срочно надо. Ожирение — не игрушки.

Говорю я это, конечно, псу, но адресую каждое слово его хозяину. Поднимаю взгляд.

На лице мужика застывает смесь изумления и нарастающего раздражения. Кажется, его в жизни никто не называл «папочкой».

На секунду мне кажется, что он сейчас задохнётся от возмущения: его кадык дёргается, а пальцы сжимаются в кулаки.