Книга Дайв, страница 13 – Александр Науменко

Это дало нам секунды. Может быть, десять. Может быть, пятнадцать. Не знаю. За временем я не следил. Как-то не до него было.

Я рванул Аню к стене, туда, где начинался другой коридор, шкуродёр, наш единственный путь, так как назад пока выбраться возможности не было из-за мурен. Главное, сейчас затаиться и переждать, а уж потом…

Вход в коридор. Узкая щель, бетонные стены, арматурные прутья. Я впихнул Аню первой. Она протиснулась, баллоны скрежетнули по бетону. Я полез следом. За спиной, в мути, мелькнуло белое, щелчок челюстей раздался в сантиметрах от моих ласт. Я ударил ногой назад, и попал по чему-то плотному, скользкому. Тварь отстала.

Мы ползли. В абсолютной мути, по-пластунски, прижимаясь к бетону, протаскивая баллоны через узкую щель, сдирая кожу на локтях через неопрен. Я слышал дыхание жены, хриплое, частое, на грани гипервентиляции. Я слышал свои собственные вдохи, глубокие и медленные, контролируемые, потому что если я тоже начну паниковать, мы оба умрём здесь, в этой бетонной кишке, в полутора километрах от пляжа, где продают мороженое.

Коридор тянулся, давил, скрежетал. Я полз и считал метры по ходовому концу. Пять. Семь. Десять.

На двенадцатом метре Аня остановилась. Я почувствовал, как она перестала двигаться, и обернулся. В мутной воде, в слабом свете, пробивавшемся сквозь взвесь, я разглядел, что она прижалась лицом к стене и не шевелится. Её рука лежала на ходовом конце, пальцы разжались. Я подполз к ней и тронул за плечо. Она вздрогнула, повернула голову. Глаза за маской были закрыты.

Паника. Или то, что предшествует панике, когда тело ещё слушается, но разум уже начинает отключаться, уступая место древним, рептильным инстинктам. Замри. Не двигайся. Притворись мёртвым.

Я взял её руку, положил на свой баллон, прижал. Потом постучал по её манометру. Она открыла глаза, посмотрела на прибор. Ещё достаточно. Я показал ей «окей», вопросительно. Она помедлила, потом ответила тем же жестом. Неуверенно, но ответила.

Мы поползли дальше. Медленнее, чем раньше, но вперёд.

И тут коридор внезапно пошёл вверх. Я заметил это не сразу, а только когда угол наклона стал ощутимым и мои баллоны перестали цепляться за потолок. Коридор расширялся и поднимался. Я посмотрел вверх и увидел нечто невозможное.

Свет. Не дневной свет, не солнечный луч, а слабое, мерцающее свечение, отражённое от поверхности воды. Потолок над нами исчез, и над головой колебалась тёмная граница, отделяющая воду от воздуха. Воздушный карман. Полость в скальном массиве, не залитая водой, сохранившая воздух, который, возможно, не обновлялся десятилетиями.

Я вынырнул. Плеск, эхо, кашель. Я выплюнул загубник и вдохнул. Воздух оказался затхлым, с привкусом чего-то металлического, но пригодным для дыхания. Я включил фонарь и направил его вперёд.

Аня вынырнула рядом, содрала маску, закашлялась. Вода текла по её лицу, волосы облепили щёки, и в свете моего фонаря я увидел, как её руки трясутся. Не мелкой дрожью, а крупной, судорожной, всем телом, от плеч до кончиков пальцев.

Она несколько секунд не могла вдохнуть. Кашель рвал её изнутри, мокрый, хриплый, и между приступами она хватала воздух короткими судорожными глотками. Я поддерживал её за плечи, не давая погрузиться. Вода вокруг нас была тёмной, неподвижной, и каждый звук отражался от бетонных стен многократным эхом, превращая кашель в грохот.