Книга Дайв, страница 14 – Александр Науменко

Наконец она отдышалась. Вцепилась в мою руку и посмотрела на меня глазами, в которых ещё стояли слёзы, но уже проступало осознание.

— Я думала, мы задохнёмся в этой трубе, — выговорила она. — Я думала, что стены сомкнутся.

— Не сомкнулись.

— Я знаю. Но я думала.

Она сплюнула в воду и вытерла лицо мокрой перчаткой.

— Господи, какой здесь воздух. Как в склепе. Как в чёртовом склепе.

— Но он пригодный. Дышать можно.

— Можно. Если не думать о том, чем он пахнет.

Я не стал говорить ей, что воздух в замурованных полостях действительно может содержать повышенную концентрацию углекислого газа и радона. Что головокружение и тошнота, которые она, вероятно, скоро почувствует, могут быть связаны не только со стрессом, но и с составом атмосферы. Сейчас это было не важно. Важно было выбраться на твёрдую поверхность.

— Анют.

— Я… — втянула она воздух, — я здесь. Я в порядке.

Она не была в порядке. Но она дышала, она говорила, она держалась на воде. Этого пока хватало.

Я повёл фонарём по пространству. Каверна. Невысокий потолок, метра три, грубо обработанный, со следами отбойного молотка. Стены бетонные, покрытые белёсым налётом высолов и тёмными пятнами плесени. И прямо перед нами, в трёх метрах от кромки воды, из темноты выступал край бетонной платформы. Пирс. Небольшой, метров пять на десять, с ржавыми кнехтами по краю и остатками деревянного настила, сгнившего до состояния коричневой губки.

Я подплыл к краю пирса и вылез на бетон. Тяжело, со спаркой за спиной, упираясь коленями. Потом развернулся и протянул руку Ане. Она ухватилась, и я вытащил её. Мы сидели на бетоне, мокрые, тяжело дышащие, с баллонами за спинами, и смотрели друг на друга в перекрещённых лучах фонарей.

Её компенсатор свисал лохмотьями. Правая лямка оторвана, левая держалась на одной нитке. Воздушная камера разодрана, из разрыва торчал клочок внутренней мембраны. На правом плече, там, где мурена рванула ткань, неопрен гидрокостюма разорван по шву, обнажая кожу. Светлая, бледная кожа без единой царапины. Зубы не дотянулись. На левом бедре ещё один разрыв, длинный, косой, и сквозь него виднелся участок бедра, тоже неповреждённый. Но сам костюм превратился в лоскутное одеяло.

Я осмотрел своё снаряжение. Баллоны целы, регулятор работает, манометр показывал сто сорок бар. Компенсатор на месте, функционирует. Ружьё разряжено, слип потерян вместе с раненой муреной. Нож на бедре, в ножнах. Фонарь горит. Ходовой конец на катушке, размотанный, уходящий обратно в воду, в темноту, туда, откуда мы только что выбрались.

Жена сидела на мокром бетоне, обхватив себя руками, и её зубы стучали. Мелко, часто, как метроном на быстром темпе. Она пыталась остановить их, стиснув челюсти, но через несколько секунд стук возобновлялся.

— Эти твари, — проговорила она, и голос её срывался на каждом слове. — Они не должны здесь быть. Это неправильно. Это физически невозможно.

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Я видела глоточные челюсти. У обычных мурен они внутри, глубоко, их даже не видно. А у этих они торчат наружу, шевелятся, как пальцы. Как чёртовы пальцы, Олег.

— Я видел.

— И эта прозрачная кожа. Сквозь неё видно, как кровь течёт. Видно мышцы. Видно, как оно живёт изнутри. Это не нормальное животное. Это что-то…