Книга Дайв, страница 16 – Александр Науменко

Аня слушала, обхватив колени, и в её глазах появился тот самый блеск, который я видел, когда она натыкалась на что-нибудь по-настоящему необычное. Профессиональный интерес. Несмотря на страх, несмотря на мурен, несмотря на всё.

— А что конкретно они делали в Крыму? Ну, помимо войны?

— Много чего. Грабили музеи, вывозили коллекции Бахчисарайского и Херсонского музеев. Вырубали виноградники на дрова. Расстреливали мирное население, особенно в первые месяцы оккупации. В Симферополе, в Керчи, в Феодосии были массовые казни. Использовали газенвагены. Устроили лагеря для военнопленных, где смертность доходила до семидесяти процентов. Партизанское движение в Крымских горах не утихало все три года оккупации, и немцы проводили карательные операции, сжигали деревни, угоняли население.

Я помолчал.

— А ещё были исследовательские программы. Рейх вообще любил совмещать оккупацию с научными проектами. Аненербе, институт военных исследований, медицинские эксперименты. Крым привлекал их как географическая и климатическая точка. Субтропики, море, горы, пещеры. Идеальные условия для того, чего нельзя было делать на территории Рейха. Слишком заметно, слишком много глаз.

— И биологические эксперименты?

— Возможно. Документальных подтверждений мало. Но косвенные указания есть. Были свидетельства о подземных лабораториях на южном берегу, о грузовиках, которые ночами привозили что-то к береговым скалам. Местные жители после войны рассказывали о странных звуках из-под земли, о свете в скальных расщелинах. Их списывали на слухи и военные травмы.

— А оказалось, что не слухи.

— Оказалось, что не слухи.

— А мурены? Откуда здесь мурены?

— Не знаю.

— Олег, их не бывает в Чёрном море.

— Я знаю.

— Тогда откуда?

— Понятия не имею, — повторил я. — Но нам нужно выяснить, что к чему здесь.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде промелькнуло то выражение, которое я привык видеть, когда она ловила меня на чём-то, с её точки зрения, иррациональном. Так она смотрела, когда я лез в очередную дыру. Так она смотрела, когда я покупал оборудование, которое, по её мнению, нам не нужно.

— Ты сейчас серьёзно, — проговорила она. — Мы сидим в затопленном нацистском бункере, за нами охотятся мурены-мутанты, у нас двадцать минут воздуха, и ты хочешь «выяснить».

— Я хочу найти выход. Другой выход. Если этот бункер строили немцы, у него должна быть вентиляция, аварийная шахта, что-нибудь.

— А если нет?

— Тогда мы вернёмся тем же путём. Но сначала я хочу посмотреть.

Она помолчала. Потом встала, отряхнула колени, поправила разорванный ворот костюма и кивнула.

— Хорошо. Идём.

Мы оставили баллоны на пирсе. Брать с собой столько килограмм и тащить по сухому бетону, не имело смысла. Я взял нож, основной фонарь и запасной. Аня взяла свой фонарь. Мы пошли.

Коридор за пирсом оказался широким, около двух метров, и высоким, под три. Потолок дугообразный, классический германский тоннельный профиль. Стены бетонные, с аккуратно заделанными швами, местами облицованные квадратной плиткой, растрескавшейся и осыпавшейся. Под ногами хлюпала вода, сантиметров пять, просочившаяся сквозь стены и собравшаяся в низинах пола. Воздух здесь стоял неподвижный, густой, с привкусом ржавчины и тлена.

Пол коридора был неровным, с выбоинами и трещинами, через которые сочилась вода. В одном месте обрушился кусок облицовки, обнажив грубую кладку из тёсаного камня, подложенную под бетон. Немцы использовали местный материал, известняк-ракушечник, в качестве основы, а поверх заливали бетон. Рациональный подход, экономящий цемент, которого на оккупированных территориях всегда не хватало.