Книга Опрокинутый в жизнь, страница 107 – Алексей Небоходов

Коридор был погружён в полумрак — из гостиной падал неровный жёлтый свет настольной лампы. Но и его хватало, чтобы различить фотографии в рамках на стене, вешалку с одеждой, телефон на маленьком столике у входной двери. Тридцать шагов. Всего тридцать шагов — и улица.

Из приоткрытой двери гостиной донёсся мерный храп Генриетты — глубокий, с лёгким присвистом на выдохе. Старуха заснула в кресле под монотонное бормотание телевизора. Мария сделала ещё шаг, потом другой, почти крадучись, едва касаясь пола, хотя понимала — храп заглушит любые шаги.

Тело ощущалось непривычно — лёгким и тяжёлым одновременно. Каждое движение в чужом, забытом пространстве давалось с трудом, будто воздух загустел. Добралась до середины коридора и остановилась, переводя дыхание. Взгляд упал на телефон. Один звонок — и всё может закончиться. Милиция, протоколы, мигалки у подъезда.

Но кому звонить? Её считали мёртвой полтора десятилетия. Родители, если и были живы, наверняка сменили номер. Кто вспомнит голос покойницы?

Рука потянулась к телефону, но замерла на полпути. На стене справа висел школьный портрет Вики, сделанный, вероятно, в прошлом году. Четырнадцатилетняя девочка смотрела в камеру серьёзным взглядом, чуть приподняв уголки губ. Волосы, собранные в высокий хвост, белый воротничок форменной блузки, ясные, открытые глаза.

Мария застыла перед портретом. Что будет с Викой, если она сейчас уйдёт? Если позвонит в милицию, если всё вскроется? Максима арестуют, бизнес рухнет, квартиру опечатают. А Вика — четырнадцать лет, девятый класс, химическая завивка и «Нирвана» в наушниках — останется среди обломков. Отец — преступник, мать — не больная, а пленница. И Генриетта, которая через неделю забудет, куда положила ключи от собственной квартиры.

С улицы донёсся звук проезжающей машины. Где-то наверху хлопнула дверь. Обычные звуки обычного вечера — лай собаки во дворе, чей-то смех на лестничной клетке. Всё то, что годами проходило мимо неё, как поезд мимо полустанка.

Сделала шаг назад, потом ещё один, не отрывая глаз от портрета. Ноги несли обратно — к двери, которая столько лет была границей. Не оборачиваясь, вошла в каморку, осторожно прикрыла за собой створку и повернула защёлку изнутри — с тем же щелчком, с которым Генриетта запирала её вечерами.

Опустилась на кровать, сложив руки на коленях. Не было ни облегчения, ни отчаяния. Было что-то другое — тихое, тяжёлое, похожее на камень, опустившийся на дно. Дверь не заперта, а уйти некуда. Не стены держат и не замок — Вика держит. Живая, тёплая, ничего не знающая Вика.

Томик Чехова лежал на кровати, раскрытый на финальной странице «Дамы с собачкой». Взяла книгу, посмотрела на последний абзац — тот самый, про «самое сложное и трудное» — и закрыла. Гуров хотя бы мог выйти из гостиницы.

Отложила томик, притушила свет и легла, глядя в полутьму комнаты, знакомой до последней трещины на потолке. Скоро Вика вернётся домой. Скоро раздастся её голос за стеной, шаги по коридору, стук и заведённое: «Мам, я пришла!»

Зима девяносто седьмого пришла с хрустом снега под чужими ногами за стеной и новой тишиной внутри. После того случая, когда Мария сама закрыла незапертую дверь, нечто в ней изменилось. Страх и ненависть, из которых состояли последние пятнадцать лет, будто выгорели — осталась зола, а под ней — что-то твёрдое, трезвое, незнакомое. В один из декабрьских вечеров, когда Максим пришёл с обычной проверкой, она посмотрела на него прямо и сказала: «Принеси мне, пожалуйста, настоящие книги. Толстого, Достоевского, Чехова. И Платонова, если сможешь найти».