Книга Дневник Берии, страница 51 – Алан Эмлин Уильямс

Иногда мы были на таком подъеме, что продолжали работу даже во время еды, поглощаемой в ералаше из листков бумаги и вина, газировки и кофе, стопок справочников и тарелок с яичницей-болтуньей – планируя, жуя, записывая. Готовые страницы нередко оказывались настолько заляпанными, что вечером приходилось их перепечатывать.

Время от времени Борис переставал отбивать оглушительную дробь на старой пишущей машинке Каменева и принимался размашистыми русскими буквами вносить карандашные правки, растекавшиеся на бумаге от пота, постоянно капавшего на страницы с носа и подбородка. Выправив примерно с десяток таких страниц, он поднимал руку, чтобы я остановился, начинал зачитывать и сразу переводить. Читал он почти без остановок, с сосредоточенностью, одновременно увлекающей и озадачивающей: его мысли неслись по пересекающимся линиям, словно экспресс, соединяющий сеть точек. Часто казалось, что он разговаривает сам с собой, то переходя на возбужденный русский полушепот, то по несколько раз, словно какую-то монотонную церковную панихиду, повторяя одно и то же имя, дату или событие из кажущегося нескончаемым хитросплетения заговоров и контзаговоров, арестов, обвинений, убийств и казней. И самой сложной частью моей работы оказалась необходимость каждую неясную мне деталь обговаривать, поскольку оригинальные заметки Бориса были на русском, а после продолжительного обеда с обилием граппы утром и вина в обед речь Бориса, хотя и оставалась членораздельной, была не всегда четкой.

После обеда мы устраивали двухчасовую сиесту, хотя слишком много черного кофе по утрам обычно не давало мне уснуть, и я проводил это время, работая с «банком данных» Бориса. Во всех этих массивных томах меня поразила одна общая черта: практически полное отсутствие подробной информации о Берии. Даже в самых авторитетных работах современных историков того периода в именных указателях упоминалось о нем не более нескольких десятков раз, и все эти упоминания были поверхностными, почти случайными. В течение пятнадцати лет террора и заговоров, которые Берия лично инициировал и курировал с 1938 по 1953 год, он, с точки зрения летописца, оставался загадкой. Даже его фотография сохранилась всего одна: лысеющий мужчина в пенсне, лицо могло бы принадлежать международному банкиру или управляющему отелем – деловитое, бесстрастное.

Помимо мемуаров Хрущева, которые мы рассматривали как особый случай, я нашел только два произведения, содержащих какие-либо личные сведения о нем: «Двадцать писем к другу» Светланы Аллилуевой и «Беседы со Сталиным» югославского коммуниста-отступника Милована Джи-ласа. В обоих английских переводах этих книг для описания глаз Берии употреблено слово «мутные». «Великолепный образец хитрого придворного, – писала Светлана. – Воплощение восточного вероломства, лести и лицемерия… Его лицо, отвратительное и в лучшие времена, теперь [на смертном одре Сталина] было искажено страстями – честолюбием, жестокостью, хитростью и жаждой власти и еще большей власти». Джилас – возможно, более оптимистичный и объективный наблюдатель – описывает кремлевский званый ужин 1947 года, на котором он отметил «вульгарные смешки» и «грубые выражения» Берии и то, как он смотрел на Джиласа «мутными зелеными глазами, а из его квадратного дряблого рта сочился самодовольный сарказм». Но именно Хрущев сообщил самые драматические подробности, включая распутство Берии, его пьянство и изнасилования молодых девушек. Однако, несмотря на убежденность Бориса в подлинности этих мемуаров, мы, в конце концов, согласились, что использовать материалы Хрущева следует с крайней осторожностью – хотя бы потому, что он был самым очевидным источником, доступным фальсификаторам. Хрущев подтвердил «высокомерие» и «самовлюбленность» Берии. «Он был искусен во всем грязном и коварном… волк в овечьей шкуре, который втерся в доверие к Сталину и обманом и предательством занял высокое положение». Однако на протяжении всего его сумбурного и бесхитростного повествования, обвиняющего во всех преступлениях коммунизма Сталина и его «злого гения» Берию, хрущевский портрет представлял Берию всего лишь тривиальным злодеем; в нем не было и намека на обаяние Медичи, интеллектуальную изощренность Макиавелли или Савонаролы. Берия оставался безликим интриганом, скрывающимся за жестоким бастионом советской политики.