Книга Дневник Берии, страница 50 – Алан Эмлин Уильямс

На обед Борис принес тарелки с прошутто, дыней и сыром, выпил бутылку местного вина и ликер «Стрега» с кофе, а затем зачитал мне то, что написал. Как он и обещал, дневниковая запись была сугубо технической, изобиловала фамилиями, которых я никогда не слышал, и огромным количеством инициалов. Это, объяснил он, хороший трюк, потому что эксперты никогда не смогут оспорить подобную запись, но она несет достоверность заметки занятого человека на сон грядущий.

Затем я показал ему свою работу. Он прочитал ее с радостным энтузиазмом, а в складках его волосатого живота собирался пот, блестя, словно в спутанных водорослях.

— О, это великолепно, mon cher! Боже правый, если ты продолжишь в том же духе, мне придется срочно бежать наверх мастурбировать!

Я почувствовал огромное облегчение. Сотрудничество с Борисом представилось мне не таким уж сложным.

Следующие несколько дней прошли без происшествий. Погода была прекрасной, настроение хорошим, еда безупречной, и работа над книгой продвигалась со скоростью примерно четырех тысяч слов в день.

Вскоре я решил, что мы не ссорились, поскольку отводили друг другу настолько разные роли, что никогда не возникало прямого конфликта. Действительно, глубже погружаясь в образ Берии, мы также обретали свои собственные отдельные ипостаси. Каждое утро Борис в строгой учительской манере снабжал меня фактами и датами, а потом яростно насыщал свои писания догматической злобой, словно эти «откровения» Берии снимали с него некую жгучую тайную вину, возможно, за более тесную, чем он был готов признать, связь его отца со сталинским режимом.

На этом этапе работа показалась мне на удивление простой. У меня не было проблем с сюжетом, поскольку все факты давал Борис, зачастую даже не обращаясь к своему «банку данных»; не представляло труда и описание персонажей, потому что Борис и здесь приходил на помощь, обычно давая краткую субъективную характеристику одного из приспешников или врагов Берии – например, «гадюка с пухлыми щеками» или «сопливый бюрократ с вечным насморком». В то же время я постепенно, не без усилий, стал проникаться материалом, начиная получать удовольствие от циничной порочности нашего совместного творения. Ни с одним из персонажей моих романов я не отождествлял себя настолько сильно, как с Берией: с его безжалостной беспринципностью, сочетающейся с приземленной похотью; с презрением к окружающим и даже к партии, которой он служил и которая часто служила лишь ему; с целенаправленным стремлением к власти и удовольствию. В конце концов, перечитав написанное, я решил, что Берии эти «дневники» не были бы неприятны: они бы потешили его гордыню.

Вместе с тем, как только я показывал Борису одну из своих последних эротических сцен, он преображался. На смену строгому учителю являлся некто почти по-женски пассивный и заставлял меня зачитывать мой эпизод вслух, сидя, широко расставив бедра в полосатых бермудах и открыв рот, едва не пуская слюни при каждом слове.

Лишь изредка он пытался взять на себя доминирующую «мужскую» роль в том, что мы стали называть «сценами разврата», но и то лишь затем, чтобы что-то предложить.

— Пусть Берия соблазнит толстую цыганскую актрису из московского театра «Ромэн», – сказал он однажды утром за кофе. – Он проник в театр инкогнито, потому что это заведение было довольно авангардное и стало впадать в немилость еще до указов Жданова. Затем посылает одного из своих парней из НКВД забрать ее и трахает в своем кабинете на Лубянке. Сделай ее большой и сочной! – добавил Борис. – Бедра и ягодицы у нее как атласные подушки! И возможно, она обильно надушена дешевым парфюмом из магазина «Мосторг». Закончив с ней, он бросает ее одежду в подсобку и велит ей одеваться и убираться прочь. А если она скажет кому хоть слово, он прикажет посадить всю ее семью.