Книга Дневник Берии, страница 37 – Алан Эмлин Уильямс

Борис усмехнулся:

— Значит, ты предлагаешь вместо девяностолетнего ресторатора нанять симпатичную молодую студентку Кембриджа?

— Она аспирантка. И во время летних каникул будет работать над диссертацией. Но мы можем попробовать.

Борис наклонился вперед, уперев руки в колени, пока мы пробирались сквозь пробку на Леопольдштрассе.

— Ты мог бы ей написать и предложить очень выгодную, но строго конфиденциальную переводческую работу, – медленно произнес Борис. – Но она не имела бы большого преимущества перед одним из моих парижских друзей и была бы в меньшей безопасности, если только… – Он замолчал, широко раскрыв рот. – Если только… – И он издал пронзительный возглас по-русски. – Том, я придумал! Идеальное, неоспоримое решение! Деталь, которая станет неопровержимым доказательством, и даже самый подозрительный издатель или советолог не подкопаются! Слушай. Мы вписываем в дневник Берии эпизод, в котором он насилует молодую девушку из младших классов балетного училища (того самого, в которое ходила эта девушка). Мы подгоним все детали, а затем, за процент, может быть, пять, даже десять процентов, попросим эту девушку публично заявить, что ее тогда изнасиловал Берия!

Борис был так взволнован своим планом, что начал подпрыгивать на поролоновом сиденье.

— Боже мой, это великолепно! Абсолютная подлинность – бесспорная, – просто блестяще, mon cher!

Теперь он подпрыгивал, скрестив руки за головой, и что-то бормотал себе под нос по-русски.

— Ты должен немедленно ей написать, – добавил он. – Представься как выпускник Королевского колледжа и заинтересуй ее этой переводческой работой. Она наверняка бедна как церковная мышь!

— Нам бы не переусердствовать, – сказал я. – В любом случае мы идем на риск ввести третьего, совершенно незнакомого человека. Разве тебе не проще написать окончательный вариант на русском? Берия, полагаю, свободно писал по-русски?

Борис опустил руки и покачал головой.

— Гораздо менее убедительно – и слишком рискованно. Такие тайные дневники Берия мог писать только на родном языке. Если мы предъявим издателю дневник по-русски, это означало бы его перевод, что подразумевало бы участие других людей, возможно, распространение копий, даже в самиздате, что немедленно снизило бы рыночную стоимость. Кроме того, мингрельский – такой редкий диалект, что любой, кому мы его покажем, мгновенно попадется на крючок! А эта старая советская машинописная бумага сразу даст нам огромное преимущество.

— А что насчет самой машинописи? Будут криминалистические экспертизы, чтобы определить ее возраст.

— Мы возьмем старые, сильно выцветшие ленты. У меня в столе таких целая стопка.

— А при чем тут я?

— Ах, ты просто незаменим, mon cher! Я представлю факты, а ты подвергнешь их художественной обработке. Ты когда-нибудь писал порнографию?

— Собственно порнографию, как таковую, нет. Только эротику, позволяющую им поместить на обложку обнаженную девушку.

— Ну, в этих дневниках ты расскажешь нам нечто действительно горячее! Дай волю воображению. Просто поставь себя на место Берии: ты второй по влиятельности человек в России и можешь по щелчку пальцев заполучить любую девушку, какую захочешь! А когда ты их заполучил, включая эту маленькую мингрельскую балерину Татану, можешь делать с ними все, что захочешь. Все, что угодно. – Борис удовлетворенно хмыкнул. – А потом мы пойдем к какому-нибудь крупному американскому издателю и попросим пару миллионов долларов, которые без лишних вопросов переведут на счет в швейцарском банке. Ясно?