Книга Как выйти замуж за ресторанного Индюка, страница 8 – Ирина Серебрянская

Катя прыснула. Это прозвучало настолько по-взрослому, что она не удержалась. Стелла покраснела — даже сквозь тональный крем было видно.

— Как ты разговариваешь со взрослыми! — взвизгнула она. — Я пожалуюсь твоему отцу!

— Жалуйся, — равнодушно сказал Миша. — Ты всё равно не пройдёшь. Как и другие няни.

— Тринадцать? — переспросила Катя.

— Няни, — пояснил Миша, вздыхая, как старик, уставший от суеты мира. — Они все хотят не меня нянчить, а папу. Ты первая, кто назвал его индюком. И ещё ты меня спасла. Два раза. — он посмотрел на неё снизу вверх и добавил: — Ты теперь наша. Папа так решил.

— Я не могу быть вашей, — мягко сказала Катя, выпрямляясь и охая от боли в боку. — У меня кот, чемодан и нет жилья. Я сейчас сама не своя.

— Это как раз хорошо, — серьёзно ответил Миша. — У нас тоже нет нормальной няни. И папа постоянно злой. А ты злая, но добрая. Я вижу.

Катя хотела что-то ответить, но не успела. Потому что с визгом тормозов подъехала ещё одна машина — чёрный Maserati Quattroporte, такой низкий и длинный, что казалось, он стелится по асфальту, как змея.

Дверь распахнулась.

Лев Горский вышел на тротуар так, будто выходил не из машины, а из собственной рекламной кампании — неторопливо, с чувством собственного достоинства, которое было у него в крови. Но сегодня достоинство слегка потрепало: галстук съехал набок, рубашка была расстёгнута на две пуговицы, волосы взлохмачены, а в серых глазах — паника. Настоящая, мужская, отцовская паника, которую он пытался скрыть за маской ледяного спокойствия.

— Миша, — сказал он. Только одно слово, но в нём было всё: и страх, и облегчение, и злость, и любовь.

— Папа, — ответил Миша. — Это Катя. Она меня снова спасла. Теперь она точно будет нашей няней.

Лев перевёл взгляд на Катю. И замер.

Она стояла перед ним — растрёпанная, с пыльным локтем, из которого сочилась кровь, с джинсами, разорванными на колене, с огромной ссадиной на ноге. Волосы, которые ещё утром были аккуратно собраны в пучок, рассыпались по плечам и были похожи на спелую пшеницу после града. Щёки горели — то ли от бега, то ли от смущения. А глаза — изумрудные, глубокие — смотрели на него с вызовом, который Лев уже видел две недели назад.

— Вы, — сказал он. Голос его сел. Он кашлянул. — Опять вы.

— Я, — ответила Катя, чувствуя, как земля уходит из-под ног — то ли от усталости, то ли от того, как он смотрел на неё. — Вашего сына надо регистрировать в МЧС как чрезвычайную ситуацию.

Лев не улыбнулся. Он подошёл ближе, наклонился, взял её за руку и повернул ладонью вверх. Осмотрел. Катя замерла. Его пальцы были тёплыми и сухими, и это прикосновение почему-то обожгло её до самого сердца.

— Нужно обработать, — сказал он, отпуская руку. — И ногу. И бок. Вы ударились?

— Фонарный столб, — призналась Катя. — Я не рассчитала траекторию.

Лев кивнул, словно для него было совершенно нормально, что няня его сына обсуждает траекторию падения. Потом он посмотрел на чемодан, который валялся в двух метрах, открывшись и вывалив на асфальт кружку «Любимой бабушке» и пару носков. Потом — на переноску с Васей, который орал так, будто его резали.

— Кот, — констатировал Лев.

— Васька, — поправила Катя. — Он мой. На передержке. Я его не брошу.

— Я и не предлагал бросать, — сухо сказал Лев. Затем повернулся к Стелле, которая стояла с открытым ртом и переводила взгляд с Кати на Льва, обратно и снова на Катю. — Стелла, вы уволены.