Книга Как выйти замуж за ресторанного Индюка, страница 6 – Ирина Серебрянская

Катя обернулась.

Лев Горский стоял у окна, держа на руках Мишу, который, кажется, уже успокоился и обнимал отца за шею. Лев смотрел на Катю. И в его глазах не было злости. Там было что-то другое — что-то похожее на... любопытство. Удивление. И, возможно, даже уважение.

Катя отвернулась и пошла прочь, чеканя шаг по вечернему тротуару, и в ушах у неё стучала кровь, а на губах оставался привкус лимона и триумфа.

Она не знала тогда, что этот привкус — пролог к чему-то гораздо большему.

Две недели после инцидента в «Лимончелло» Катя жила в состоянии «между».

Между общагой, из которой её должны были выселить со дня на день. Между родительским домом, куда она не хотела возвращаться. Между Риткиной съёмной квартирой с надувным матрасом. Между надеждой и отчаянием, которое подкрадывалось по ночам, когда не спится и кажется, что весь мир — это сплошная вакансия с пометкой «опыт работы от трёх лет», а у тебя только студенческий, кот Васька и кружка «Любимой бабушке».

— Кать, ну что ты как варёная? — Ритка в очередной раз застала её за перебиранием резюме. — Ты же филолог. Ты можешь работать где угодно. Корректором, редактором, копирайтером, учителем...

— Учителем в школу не берут без педагогического, — монотонно ответила Катя, намазывая на хлеб плавленый сырок, который был ужином, завтраком и обедом одновременно. — Корректором — нужны связи. Копирайтером — надо писать про «купить диван в Краснодаре за 24 часа», а я не могу, у меня язык сломается от такого текста.

— Ты привередливая, — вздохнула Ритка.

— Я с чувством собственного достоинства, — поправила Катя, дожёвывая хлеб.

Вкус плавленого сырка напоминал ей детство. Бабушка всегда покупала «Дружбу» и намазывала на чёрный хлеб толстым слоем, приговаривая: «Ешь, внучка, в сыре кальций, зубы будут крепкие». Зубы у Кати и правда были крепкие — белые, ровные, один к одному, — а вот нервы сдавали. Особенно после того, как она прочитала в новостях, что сеть ресторанов Горского открывает новое заведение в центре, и фотография Льва на церемонии разрезания ленточки была такой, что Катя случайно нажала на неё два раза, прежде чем сообразила, что делает.

— Ты просто злишься, что он красивый, — сказала тогда Ритка, заглядывая через плечо.

— Я злюсь, что он напыщенный индюк! — рявкнула Катя и закрыла вкладку.

Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось нечто противное — сожаление? Досада? Или просто любопытство? Она не стала разбираться.

Тридцатое июня наступило внезапно, как всегда приходит конец — не тогда, когда ты готов, а когда заканчивается терпение вселенной.

— Соболева, вещи на выход! — комендантша тётя Зина стояла в дверях, похожая на памятник эпохи застоя. — Общага закрывается. Санитарная обработка. Тараканов травить будем.

— А я? — спросила Катя, сидя на чемодане. Васька сидел на подушке.

— А ты поедешь к мамке с папкой, как все нормальные люди, — отрезала тётя Зина. — Или вон, найди себе мужика богатого, чтобы крышу над головой дал.

— Спасибо за совет, — сухо сказала Катя, взяла чемодан одной рукой, потому что вторая была занята переноской с Васей, пакет с кружкой и вышла.

Двор был пуст. Дядя Витя, дворник, спал в кустах сирени — очередной запой. Солнце светило так, будто ничего не случилось. А случилось то, что Катя Соболева, филолог второго курса, осталась без жилья, без денег и с котом, которого нужно было кормить.