Книга Ледяное сердце эриды, страница 138 – Цитианка

— Ты предала меня, Селина.

Я слышу эти слова, и внутри всё обрывается. Холод поднимается выше, будто захлёстывает изнутри, вытесняя всё остальное. Я не понимаю, что со мной происходит. Впервые ощущаю такое — это чувство буквально душит, тянет вниз, будто внутри выросла чужая тяжесть, которой не было раньше. Хочется избавиться от этого, сбросить, вырвать из себя это ощущение.

Каин кажется хочет сказать что-то ещё, но я делаю ещё шаг назад — скользкий мокрый камень уходит из-под ноги, я оступаюсь. Всё вокруг сдвигается. В этот миг я ловлю его взгляд — не принца, не врага, а того самого человека, который когда-то хотел услышать звук невозможного сердца. В его глазах теперь всё: ярость, боль, и то, что уже не имеет названия. Он тянет руку — но слишком поздно.

Вижу, как он бросается ко мне, как Наэль встаёт, хватается за стол, как у Эзара на лице застывает всё, что он не договорил за свою жизнь. Время ломается, трещит, исчезает — меня выносит за край, за грань круга, за все истории, в которых я была чьей-то тенью.

Падаю — медленно, будто во сне. Лицо Каина исчезает в полосах дождя. Гроза бьёт в камень, разрывая небо, и в эту последнюю секунду, когда мир перестает держать, озеро встречает меня тьмой. Лёд, что всегда был под кожей, трескается, разлетаясь в тысячи осколков, когда вода обнимает меня, тянет вниз, гасит крик, мысли, боль. На долю мгновения мне кажется, что внутри что-то шевелится — едва слышно, почти смешно.

А потом тьма смыкается надо мной.

Вода шумит у самого берега. Я иду вдоль линии камней, каждый шаг режет лодыжки холодом, галька скрипит под подошвой, но я не останавливаюсь. Время в этом рассвете расползается — все цвета обесцвечены, будто ночь не ушла, а только стала тусклее. Ветер рвёт плащ — не стихает, несмотря на то, что гроза ушла вместе с той, кто была центром круга.

Теоден идёт рядом, не лезет со словами, только иногда бросает взгляд через плечо — туда, где туман забирает последние огоньки ночи. В руке у него длинная палка — проверяет дно, будто сам верит, что может выловить здесь её тело.

Дышать тяжело, мокрый воздух давит на лёгкие. Я прислушиваюсь к плеску воды, к собственному сердцу, к скрипу ремней на плаще. Всё остальное, что было до этой ночи, растворилось в треске грозы и крике, который остался у меня в голове. Селина падала, как будто специально выбрала этот край, эту секунду, чтобы вырваться. А я… я не успел её поймать.

Теоден вдруг останавливается, кидает палку в камыши.

— Ты сам-то чего ищешь, Каин? Хочешь убедиться, что она мертва? Или всё-таки надеешься найти её живой, чтобы самому прикончить?

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладонь. Чёртов Теоден, зачем ты задаешь этот вопрос? Я сам не знаю, что ищу. Хочу ли я убедиться, что она мертва? Или всё-таки надеюсь найти её живой — чтобы схватить, притащить на Совет, заставить всех слушать правду? Пусть признается, пусть скажет, как было. Если она жива — я вытащу её и заставлю говорить.

Но сердце предательски сжимается, стоит представить, что она… что могла… умереть. Глупо. Селина — моя упрямая, холодная эрида, чьё сердце я так хотел растопить. Мне казалось, я смогу — покажу ей, что можно жить иначе, чувствовать иначе. До вчерашнего вечера мне хватало этой идеи. До того момента, как я услышал правду — она предательница. Я повторяю это про себя, почти вслух: предательница, враг, причина всего, что разрушило мой дом. Уговариваю себя, что это так. Должно быть так.