Книга Кормилица-попаданка. Наследник королевского дракона, страница 94 – Диана Фурсова

Яссена почти восхитилась.

Почти.

Даже здесь, перед огнём, который вынес подменённую строку на свет, он нашёл способ вернуть всё к ней. К влиянию. К неизвестному кольцу. К чужой женщине рядом с ребёнком.

Рувена медленно повернулась к Яссене.

— Что скажете?

Яссена устала.

Так сильно, что на миг захотелось сесть прямо на ступень большого очага, закрыть глаза и сказать всем этим важным людям: “Сами разбирайтесь со своими клятвами, я только хотела, чтобы ребёнок поел и согрелся”.

Но Мивель стоял рядом.

И держал Искру.

А значит, усталость могла подождать ещё немного.

— Я скажу, что регент снова делает то же самое, — произнесла она. — Не спорит с тем, что видно. А объясняет всем, почему видимому нельзя верить.

Каорель поднял брови.

— Смело.

— Нет. Просто надоело.

Рейвард посмотрел на неё.

Яссена сделала шаг ближе к кругу огня, но не переходила линию, пока не посмотрела на Мивеля.

— Можно?

Он кивнул.

Тогда она повернулась к Рувене, Верене, Рейварду, Каорелю, всем свидетелям.

— Вы хотите доказательства, что наследника ломали страхом и одиночеством? Вот оно. Не мои слова. Не слёзы ребёнка. Не просьба пожалеть. Строка в клятве его матери была изменена так, чтобы между его словом и домом встал совет. Кто выигрывает от такого? Ребёнок? Нет. Отец? Нет. Дворец? Нет. Выигрывает тот, кто говорит от имени совета и решает, когда ребёнок достоин быть услышанным.

Каорель спокойно произнёс:

— Вы обвиняете меня без подписи.

— Нет. Я показываю способ. Подпись будем искать после. В записях, в кладовой, в бельевой комнате, у шторного двора, на вашей пластине, где сегодня лежала чёрная нить.

Теперь Рувена резко повернулась к нему.

— Какая нить?

Каорель улыбнулся.

— Усталый взгляд кормилицы после трудного вечера.

— Я тоже видела, — сказала Верена.

Тишина стала острой.

Рейвард добавил:

— И я.

Каорель уже не улыбался.

Но Яссена не стала добивать. Не сейчас. Мивель слушал. Большой очаг ждал не обвинения, а правильного слова.

Она присела рядом с мальчиком.

— Мив, ты помнишь, что сказал у двери?

— Что боюсь, но иду.

— А теперь можешь сказать большому очагу, что должен был услышать дом вместо этой строки?

Он посмотрел на пламя.

— Я не знаю как.

— Скажи как себе.

— А если неправильно?

— Твоя мама написала не для совета. Для тебя. Значит, правильные слова будут те, которые ты сможешь сказать.

Мивель перевёл взгляд на отца.

Рейвард опустился рядом на одно колено.

— Я рядом.

— А если очаг спросит громко?

— Скажешь, что тебе нужно тише.

Мивель кивнул.

Потом шагнул к большому очагу. Один. Сам.

Яссена не пошла за ним сразу. Рейвард тоже. Они остались на расстоянии вытянутой руки, достаточно близко, чтобы мальчик не чувствовал одиночества, и достаточно далеко, чтобы слово было его.

Мивель поднял Искру.

— Я хочу, чтобы меня слышали, когда я боюсь, — сказал он.

Пламя дрогнуло.

Подменённая строка потемнела.

— Не когда совет разрешит. Не когда я покажу крыло. Не когда я стану большим. Сейчас.

Голос его дрожал.

Но не ломался.

— Если я говорю “страшно”, это не значит, что я плохой наследник. Это значит, что мне страшно.

Большой очаг поднялся золотой стеной.

Яссена увидела, как тёмные буквы чужой вставки начали расползаться. Не сгорать — нет, словно их вытесняли правильные слова, более старые, более тёплые, оставленные материнской рукой.