Онлайн книга «Личный паноптикум»
|
Толстяк удивленно приподнял брови. — Ну, давай, – отозвался он и подал знак мальчишке-половому с огромным родимым пятном в пол-лица и бегающими вороватыми глазами. Тот с важным видом занял место за стойкой. Похожий на гигантскую жабу, Клим неспешно направился к лестнице, а Терентьев и его спутники пристроились следом. Пыхтя и хрипло отдуваясь, трактирщик преодолевал ступени, через каждую пару шагов поминая то Бога, то черта. На полное восхождение ему потребовалось минуты две. — Уморишь ты меня, Виталич, – посетовал он, тяжело переводя дыхание, и толкнул ближайшую к лестнице дощатую дверь. — Так служба у меня такая – морить брата вашего поскудного, – откликнулся сыщик, заглянул в открытую дверь и, убедившись, что за ней никого нет, подал знак друзьям проходить вперед. — Ты, Клим, мужик длинный (жарг. умный), – проговорил Анатолий Витальевич, попридержав Захарова за рукав. – Мне ведь тебя учить не надобно, что коли в твоем вертепе моим сотоварищам шкуру попортят, так и твои телеса в цынтовке (жарг. тюрьме) порастрясут. Так ведь?.. Потому скажи своим, чтобы зекст (жарг. тихо)! — Не пыли, господин сыскарь, – оскалился трактирщик. – Новость-то слышал про то, как у нас тут в нужнике двух духов (жарг. городовых) нашли? Добрые люди говорят, один об гитару (жарг. воровской лом) темечком стукнулся, второй дерьмом захлебнулся… В страшные времена живем, Виталич! Уважение в людях пропало! Хорошо, мы с тобой друг к другу понятие имеем. Толстые щеки Захарова заходили вверх-вниз в беззвучном лютом смехе. — Не зли меня, Клим, – глухо предупредил Терентьев и, толкнув трактирщика в грудь, прошел следом за друзьями. Кабинет, в который Клим Захаров привел своих гостей, оказалось длинной, вытянутой комнатой с небольшим окном, к которому с внешней стороны примыкала лестница, ведущая в адов лабиринт Хитровских задних дворов. Почти все пространство комнаты занимал длинный кривой стол, на котором пришкварилось несколько свечных огарков и бурели пятна, о происхождении которых лучше было не задумываться. Стены кабинета были обклеены давно выцветшими и пошедшими черной плесенью обоями в мелкий цветочный орнамент. На одной из торцевых стен во всю ее площадь красовался гористый пейзаж, выведенный углем и прорезанный лезвием. Руднев подошел к этому рисунку и замер перед ним, сосредоточенно нахмурив брови. Ввалившийся вслед за надворным советником Клим удивленно крякнул: — Чавой-то, Виталич, твой деланый хранцуз на стену-то пялится? – поинтересовался он. — Не твоего ума дело, Клим. Надо, стало быть, – отозвался Терентьев и, подойдя к Дмитрию Николаевичу, спроси: – Что скажете? Руднев не отвечал, водя по линиям рисунка напряженным взглядом. Потом он вынул из кармана фотографию, взглянул на нее и снова на рисунок и, наконец, тихо произнес. — Я ничего не понимаю. Это очень странно, Анатолий Витальевич… — Руднев! – прошипел ему в ухо надворный советник. – Вы не в Лувре, черт вас побери! Определяйтесь быстрее, пока нас на ремни не порезали! — Я не понимаю, – упрямо повторил Дмитрий Николаевич. – Я не могу с уверенностью определить руку, Анатолий Витальевич. Про камеру-обскура знаете? Похоже, для создания изображения здесь и у Бахрушина использовали нечто подобное. Возможно, одно изображение – копия другого. Точная копия, понимаете? |