Книга Личный паноптикум, страница 132 – Евгения Якушина

По другую сторону от двери в одиночку сидел одетый в рваную замызганную голошейку мордоворот с бритой налысо башкой^[21]. Ни на кого не обращая внимание, громила сосредоточенно загребал пятерней квашенную капусту из миски и закидывал ее в щербатую пасть, огромную, словно горнило.

На лавках вдоль стены дрыхли две пьяные бабы, не то марухи, не то просто гулящие. А в углу прямо на полу сидел безногий старик в рубище, бренчал на балалайке и козлиным пропитым голосом блажил то что-то заунывно-слезливое, то веселое и матерное.

За стойкой, навалясь на нее рыхлой десятипудовой тушей, стоял хозяин заведения и грязным заскорузлым полотенцем протирал мутноватый стакан.

Клим Захаров на вид возраста был неопределенного, ему можно было дать и сорок, и все шестьдесят. Лицо его нездорового землистого цвета напоминало поднявшееся тесто, а маленькие хитрые жестокие темные глаза – две изюмины, которое в него уронили. Черты этой оплывшей физиономии были слащаво-бабскими, и это особенно неприятно контрастировало с ее неизменным выражением злобно-угрюмой настороженности, свойственной скорее зверю, нежели человеку.

Клим облизнул тонкие малиновые губы, утер все тем же полотенцем струившийся по лицу пот и, осклабившись так, что блеснула золотая фикса, заговорил писклявым тенорком:

— Как здоровьице, господин надворный советник?

— Не жалуюсь, – отозвался Терентьев, вместе со своими спутниками подходя к стойке. – А ты, Клим, как будешь?

— Твоими молитвами, Анатолий Витальевич, – тонко захихикал трактирщик. – Ты, я смотрю, не один? Экие смешные с тобой фраера… Людям на потеху привел?

— Один вон уж вовсю потешается, – усмехнулся сыщик, кивнув на дверь, из-за которой все еще доносился кашель вперемешку со злобной матерной бранью.

— Не совестно тебе, Виталич? – запричитал Клим. – Прокопушку, дурака нашего, заобидел, да еще и похваляешься!

— Так хочешь, я ему доктора из околотка позову? – предложил Терентьев.

— Не гонорись, Виталич, – снова сверкнул фиксой Захаров. – Отвечай давай, что за грачей привел?

— Так это, Клим Иванович, сыскари иностранные, – не сморгнув соврал Анатолий Витальевич. – Они к нам в Москву для обмена опытом приехали. Один, вишь, немец, а второй… – Терентьев покосился на Руднева и поморщился. – Второй француз из самого Парижа.

Захаров зашелся визгливым смехом, и вся его туша заходила ходуном.

Появление полицейского чиновника с его спутниками и весь последующий диалог с хозяином привлекли внимание всех находящихся в кабаке, за исключением безногого старика, который продолжал себе тренькать на балалайке и голосить. Шпанка навострилась и сгрудилась ближе к стойке. Двое деловых притихли, прекратили глушить водку и, перешептываясь, сверлили незваных гостей тяжелыми взглядами. Лишак (жарг. беглый каторжник)шваркнул недоеденную пригоршню капусты обратно в миску, вынул из-за голенища сапога нож в поларшина и принялся ковырять им столешницу, исподлобья наблюдая за происходящим. Однако вмешаться в разговор никто не смел. Даже пострадавший от Руднева дурак-Прокопушка, наконец отдышавшийся и ввалившийся внутрь кабака, помалкивал, потирая кулаки и мстительно зыркая в сторону Дмитрия Николаевича.

Проявляемое публикой почтительное смирение давало Анатолию Витальевичу и его друзьям надежду на благополучный исход их рискового предприятия.