Книга Личный паноптикум, страница 133 – Евгения Якушина

Но тут ситуация опасно пошатнулась. Одна из спящих на лавке баб, толстая и грудастая, проснулась и заинтересовалась неожиданными посетителями.

— Фимка! – пьяно гаркнула она, шлепнув свою товарку по костлявому заду. – Фимка! Глянь, дура, каки господа к нама приперлися!

Сожранная чахоткой Фимка продрала глаза и хищно гыкнула, демонстрируя беззубый рот.

Бабы слезли со скамьи и прямиком направились к стойке.

— Ой, Клим Иваныч, – хрипло прокаркала грудастая. – Это что же за гости такие?

— Закатай губу, Глашка, не про тебя клиенты, – по-отечески усмехнулся Захаров, глядя при этом на сыщика со злобной насмешкой. – Легавые это. Ентот вон наш и два заморских.

— Замо-орскии-и… – хищно протянула Фимка, подкрадываясь к гостям вплотную.

— Отвали, сука костлявая! – отпихнула ее подруга. – Я первая фаев этих заприметила, мне и выбирать! – мутный взгляд Глашки остановился на Дмитрии Николаевиче. – Слышь, Клим, а оне по-нашенски по-православному-то разумеют?

Трактирщик снова захихикал.

— Так кто ж их знает-то. Проверь…

— Эй, мусью! – подбоченилась Глашка. – Чай в Парижу-то в твоем таких красавиц, как я, нету. Тувиль-то (жарг. бумажник) не жми. Угости барышню водкой, а после и в юрцах (жарг. в кровати) покувыркаемся, коли не поскупишься. Али не понимаешь, че говорю?

— Никак фраер этот нашими девками брезгует… – проскрежетал от двери обиженный Прокопушка, и общество неприятно загудело.

Дмитрий Николаевич вынул из кармана монету и бросил Глашке:

— Опохмелись.

— Хранцуз, а как по-нашенски-то лопочет, – удивился один из шпанки.

Толстая Глашка глянула на монету и жадно стиснула ее в кулаке. Заглядывающая ей через плечо Фимка прошамкала:

— Фартовый какой! Это ж и на кикер (жарг. наркотик) хватит! Пошли, Глашка, угостишь подругу, а то ведь должок за тобой…

Но Глашка уходить не собиралась, очевидно, имея на Дмитрия Николаевича серьезные виды.

— А что енто ты, господин хороший, от девушки-то честной откупаешьси? Али впрямь брезгуешь? – надвинулась она на Руднева.

Тревожный ропот в зале усилился, и тут наконец вмешался Клим.

— А ну, курвы! Пшли отседова! – рявкнул он. – А про тебя, Глашка, я все Никифору расскажу. Он тебя, тварь блудливую, на ножи-то поставит. Проваливайте, сказал!

Бабы заворчали, выплевывая матерную брань в адрес пришлых, но поторопились убраться.

Захаров обвел зал тяжелым взглядом, и бубнящие посетители притихли.

— Ты б, Виталич, нехристей своих обхождению поучил, – ухмыльнулся Клим. – Порвут же их наши за дурное воспитание.

— Это ты, Клим, хевру (жарг. компанию) свою поучи, чтобы не пыжились, – сухо ответил Терентьев.

— Грубый ты, господин надворный советник, – поцокал языком трактирщик, – и взнервленный какой-то. На-ка вот, выпей! Эта для особых гостей.

Захаров достал из-за стойки полуштоф, налил в стакан водки и пододвинул чиновнику особых поручений.

— Не балуй, Клим, – с расстановкой произнес Терентьев. – Знаешь же, что водки твоей я пить не стану. Раньше не пил и впредь не собираюсь.

— Не зарекайся, Виталич, – философски протянул трактирщик и выплеснул водку на пол. – Ты чего, господин надворный советник, пришел-то? Зачем я тебе понадобился?

— И то верно, Клим Иванович, пора о деле поговорить, – одобрительно кивнул Терентьев. – Только здесь больно ушей много. Давай-ка в кабинет пройдем. В тот, что с черным ходом.