Книга Личный паноптикум, страница 112 – Евгения Якушина

Когда чистый и наконец переставший дрожать Савушкин вышел к хозяйке, та повелела ему примерить невесть откуда взятый костюм, хоть слегка поношенный и потертый, но вполне еще приличный и добротный. Костюм был Савушкину велик и висел на нем, словно на огородном пугале, но хозяйка ловко прихватила длину и ширину, наметала белой ниткой и отдала девке, что помогала ей по хозяйству, повелев подшить все в лучшем виде для их благородия, которые свое платье вконец попортили, пока вершили исключительно геройский подвиг.

Засим хозяйка усадила Савелия Галактионовича за стол и принялась потчевать всякими разными яствами, о которых кабинетский регистратор со своим скромным жалованием и помышлять не смел. Когда Савушкин окончательно разомлел от вкусной и сытной еды да от пьяной смородиновой наливки, хозяйка уложила его в свою постель и сама в бесстыжей наготе легла рядом. В этот момент хозяйка виделась Савелию Галактионовичу пусть и не такой красивой, как срамная Ева на картине Дмитрия Николаевича, но вполне себе сладострастной и вожделенной. Так что под занавес этого волнительного дня младший делопроизводитель в полной мере вкусил жарких и безудержных женских ласк и со своей стороны хозяйку тоже вполне себе уважил.

Наутро, по привычке проснувшись ни свет ни заря, Савушкин осторожно выбрался из-под мясистой белой руки, нацепил подшитый да вычищенный костюм, ухватил с собой ржаную краюху, оставшуюся от вчерашних щедрот, и со всех ног помчался в контору. Давешние переживания в душе его как-то улеглись, мир казался прекрасным и до крайности расположенным лично к нему, к младшему делопроизводителю московского сыскного управления Савелию Галактионовичу Савушкину.

У Руднева, Белецкого и Терентьева день, ознаменованный пожаром в архиве и прочими тревожными событиями, закончился не столь приятно, как у Савелия Галактионовича.

Вероятная связь Рыбинского с Рудневым через университет, сообщение Золотцева о знакомстве Евдокима Лаврентьевича с Калисто, а главное, таинственное и бесследное исчезновение ассистента давали веские основания для крайне серьезных подозрений. Розыскные меры усилили по всем фронтам. Были предупреждены все околотки, заставы и вокзалы. Филеры слонялись по Лубянке, наметанным глазом высматривая хромого седока, а также сменяли друг друга на Поварской, зорко наблюдая за всеми входами и выходами из особняка Миндовского. Еще два агента, имевшие при себе оружие, дежурили на квартире Рыбинского.

Анатолий Витальевич, стараясь удерживать тонкий баланс между деловитой официальностью и дружеским участием, явился домой к Дягелеву и, запершись с Филиппом Ивановичем в кабинете, долго и въедливо выспрашивал почтенного доктора про его ассистента. Дягелев, встревоженный и расстроенный, крайне неуютно чувствующий себя в роли свидетеля, переживаний своих перед другом не скрывал, но отвечал подробно и вдумчиво. Показания доктора положение Рыбинского не улучшали. О жизни Евдокима Лаврентьевича было известно мало, о знакомствах и того меньше. И что было хуже всего, ни на одну из дат, в которые могли были быть совершены преступления, алиби помощника Филипп Иванович подтвердить не смог.

Руднев с Белецким вечер провели, просматривая бесчисленные записи, относящиеся к их старым расследованиям, и вороша воспоминания обо всех Рудневских знакомых, начиная со студенческой скамьи. Когда стрелки старинных часов уже практически сомкнулись на цифре двенадцать, Дмитрий Николаевич взмолился о пощаде, заявив, что сойдет с ума, если немедленно не прекратит препарировать свою память и не даст себе передышку. Белецкий, к тому времени тоже уже изрядно уставший от затянувшегося вечера воспоминаний, сказал, что в таком случае идет спать и очень рекомендует Дмитрию Николаевичу последовать его примеру.