Книга Пантеон оборотней, страница 201 – Евгения Якушина

Белецкий, удивленный непониманием друзей, переводил озадаченный взгляд с одного на другого.

— В смысле, «при каком»? – осторожно проговорил он. – Да при том, что за сараем стоял и наблюдал во всё время вашей отповеди, Анатолий Витальевич. А потом за ротмистром ушёл.

Терентьев с Рудневым переглянулись.

— Там никого не было, Белецкий, – мягко, но настойчиво сказал сыщик. – Вам померещилось.

— Das ist ein Witz, oder? (нем. Вы шутите, так ведь?)– сбился на язык своего родителя Белецкий.

Руднев с тревогой заглянул другу в лицо и тронул его за рукав.

— Белецкий, ты, верно, совсем устал?.. Надо нам было всё-таки домой заехать и пообедать.

— Was soll das zum Teufel? (нем. Да какого чёрта?)– Белецкий в раздражении стряхнул руку Дмитрия Николаевича. – Also sahen Sie nichts? Das ist unmöglich! (нем. Вы ничего не видели? Это невозможно!)

— Друг мой, там было темно, – попытался сгладить ситуацию коллежский советник, – и я фонарём светил. При таком контрасте иной раз тени всякие видятся…

— Das war nicht Schatten! (нем. Это не было тенью!) – отрезал Белецкий, скрестил руки на груди и отвернулся.

Весь остаток пути до Пречистенки он не проронил ни слова. Впрочем, поскольку обмениваться новостями, касающимися дела, при извозчике не представлялось возможным, Руднев с Терентьевым тоже преимущественно молчали, оставив разговор до приезда в Рудневский особняк.

— Располагайте моим кабинетом, Анатолий Витальевич, – гостеприимно предложил Руднев. – Вам там будет удобно переодеться, и с копией дела начнёте знакомиться, покуда мы с Белецким тоже сменим платье… А вы, Тимофей Кондратьевич, насчёт ужина поскорее распорядитесь.

Последние слова Дмитрий Николаевич адресовал семенившему следом дворецкому, который после болезни барина проникся к коллежскому советнику особым расположением и теперь в гипертрофированной услужливости пытался выяснить, не нужно ли что их высокоблагородию.

Белецкий, всё ещё мрачный и досадующий, тоже шёл вместе со всей честной компанией, имея своей целью выложить копию дела из саквояжа на стол Дмитрия Николаевича.

Вчетвером они вошли в Рудневский кабинет, да так и застыли на пороге.

Кабинете был перевёрнут вверх дном. Бюро открыто, ящики стола выдвинуты, шкафы распахнуты, а всё их содержимое вывернуто на пол. На столе раскиданы бумаги, картины со стен сорваны, ковёр сдёрнут и отброшен в угол. Старинный часы, приветствующие каждый час маршем Моцарта, и те вскрыты.

Терентьев зло выругался и кинулся к телефону. Белецкий подхватил охнувшего и начавшего оседать старика-слугу. Руднев же, выйдя из сковавшего его столбняка, бросился проверять мастерскую.

Вбежав в свою студию, он понял, что незванные гости побывали и здесь. Картины, к счастью, оказались нетронуты, но на полу валялись кисти, гратуары, мастихины, палитры, опрокинутые ящики с красками, коробки с углём и карандашами, бесчисленные альбомы и листы с эскизами. С подиума были сорваны драпировки, фоны опрокинуты и залиты скипидаром из разбитой бутыли.

Дмитрий Николаевич стоял посреди всей это разрухи, схватившись за голову и тщетно пытаясь вздохнуть.

— Царица небесная! Да как же это, барин! – прорыдал за его спиной камердинер Никифор.

Слуга, причитая и всхлипывая, кинулся было поднимать разбросанные инструменты, но тут к Рудневу вернулась способность дышать.