Книга Пантеон оборотней, страница 177 – Евгения Якушина

— Вы встречались с Остроградским уже после того, как немецких дипломатов выдворили из России, и при этой встрече он вам что-то передавал, – объяснил Руднев, не вдаваясь в подробности.

Разведчик усмехнулся:

— Случайные нелепости – главная опасность для шпиона!.. Вы правы, такая встреча имела место быть, но история тут совсем анекдотическая. Как вам, наверное, известно, Всеволод Александрович был женат на германской подданной, а когда неизбежность войны стала очевидной для всех, счёл за лучшее разорвать столь непатриотичные брачные узы. Оскорблённая бывшая супруга затаила на Остроградского обиду и не преминула воспользоваться первой же возможностью достойно отомстить. Когда было объявлено о том, что Всеволод Александрович намеревается жениться вторично, на этот раз на вдове Долгорукой, немка заявила, что у неё имеется на бывшего супруга отменный компромат – какие-то там фривольные письма, писанные господином Остроградским к её подруге, тоже верноподданной Вильгельма II. Мстительная фрау пообещала передать эпистолы нынешней невесте, если Всеволод Александрович не заплатит ей за них кругленькую сумму. Более того, разгневанная фурия потребовала отдать деньги в течение двенадцати часов. Остроградский понимал, что, попади свидетельства его адюльтера, да ещё и с немкой, в нежные ручки мадам Долгорукой, скандала не избежать, потому каким-то невероятным образом деньги в назначенный срок изыскал и предложил перевести их на банковский счёт своей бывшей. Та из стервозности не согласилась и заявила, что примет исключительно наличные или аккредитив, которые должно в назначенное время передать её посыльному. Посыльным оказался я, поскольку фрау является любимой кузиной моего германского шефа. В назначенный мстительницей день и час Всеволод Александрович сопровождал приехавшего в Первопрестольную Сазонова и отлучиться от министра никак не мог, поэтому-то встреча и произошла, можно сказать, прилюдно. Я вызвал Остроградского с приёма, он отдал мне чек, а я назвал ему пароль к банковской ячейке, где хранились свидетельства его неосторожной связи. Больше с Всеволодом Александровичем иметь дел мне не приходилось.

Дмитрий Николаевич слушал повествование о незадачливом дипломате с рассеянным видом и опомнился от своих дум, лишь когда Багратион вернулся к рассказу о Шлау.

— … Ванька Бешеный стал при Шлау кем-то вроде порученца для всякого рода сомнительных дел и заодно телохранителем. Сопровождал его едва ли не везде. Но я так и не понял, зачем профессор приблизил к себе этого кровожадного упыря, – вещал разведчик, попыхивая сигарой.

— Извините, Пётр Романович, – перебил Руднев и закашлялся так, что с трудом смог досказать. – Я, кажется, прослушал. Когда, вы говорите, Шлау телохранителем обзавёлся?

Заметив, что приступы кашля стали одолевать Дмитрия Николаевича всё чаще, Багратион затушил сигару.

— Полгода назад, – ответил он. – Этот Ванька презанятнейший тип. Свой кусок хлеба он долгое время зарабатывал на кулачных боях и слыл непобедимым, хотя выдающимися физическими данными, как вы сами видели, не обладал. Он умудрялся одерживать верх и над нашими колбасниками^[65], и над выписанными из Англии боксёрами. При этом он отличался невероятной жестокостью, за что и кличку получил «Бешеный». Если бой не успевали остановить, Ванька непременно убивал своего противника. Поговаривали, что эта его безумная ярость и помогала ему побеждать. Дескать, другие бойцы пасовали перед его лютостью настолько, что теряли силы к сопротивлению. Такая репутация в конце концов сработала против него. Его перестали допускать до боёв, и Бешеный прибился к одной из Лефортовских банд. Там его каким-то образом и нашёл Шлау.