Книга Луна в тумане, страница 81 – Генри Лайон Олди

Шлёп! — и нет таракана!

— Им тоже кушать надо, — как о чем-то само собой разумеющемся сообщила Чихэру. — Тараканы, пауки, сверчки — всё жрут, не привередничают. Мух ловят, комаров. Крошки тоже подбирают.

Я живо представил себе, как бакэ-дзори наперегонки носятся по всему дому, преследуя добычу.

— Спать не мешают?

— Случается. Ничего, я привыкла. С ними веселее. Когда меня ноги совсем подводят, я их надеваю — и как молодая хожу. Только долго так нельзя.

— Почему?

— Ноги-то у меня старые, больные. Пока они, — старуха указала на сандалии, — на ногах, вроде бы, все хорошо. Не ходишь, бегаешь. А потом день отлеживаешься, два, три. Это им хоть бы что: как ожили, так сносу им нет.

Я припомнил сказки детства.

— Говорят, они могут завести куда не надо. В нехорошие места.

— Могут, — согласилась старуха. — Цукаса предупреждал. Только не эти, они меня любят. Вот вам, к примеру, господин, лучше ноги в них не совать…

— Я и не собирался!

— Сразу видно, вы из умников. Вы, небось, и блохе голову отрубите!

— Ты говорила, Цукаса умел вещи останавливать. Это как?

— Чтобы не ожили, если срок подходит. Он видел, когда вещи время оживать: лет сто, значит, стукнуло, или больше. Вот он брал и останавливал. Готово, господин!

Сняв котелок с жаровни, старуха принялась разливать суп по мискам. Бакэ-дзори заинтересованно придвинулись поближе — надеялись, что им тоже что-нибудь перепадет. Суп был горячий — огонь, а не суп. В ожидании, пока он остынет, я продолжил расспросы:

— И как он это делал?

— Надо к такой вещи приладить что-нибудь новое. Шнурок, застёжку, бусинку — главное, чтобы не старше пяти лет от дня изготовления. Тогда вещь на новый срок пойдет, еще сто лет ждать будет. Цукаса мастером был: умел так приладить, что выглядело, как родное. Никто и не догадывался, а вещь не оживала. Мало кому охота, чтобы зонтик за ним по дому бегал!

Я выловил палочками из супа пару кусочков разварившейся рыбы, бросил сандалиям. Раззявив подошвы, бакэ-дзори ловко поймали угощение на лету — как маленькие собачки.

— Не балуйте их лишнего, господин. Они ж потом не отстанут!

— Значит, Цукаса вещи останавливал? А если их не остановить, они что, все оживают? Через сто лет? Сами по себе?

— Зачем все? Те, что без хозяина остались. Которых забыли в кладовке, потеряли… Могут и те, что при хозяевах, только им больше времени нужно. Ну, или мастер подтолкнет…

— Подтолкнет?! Сделает так, чтобы вещь ожила?!

— Да, господин.

— Цукаса подталкивал вещи?

— При мне — никогда. Однажды сказал, что в молодости оживил старый зонтик. Глупый был, попробовать хотел. Это забрало у него кусочек души. Плохо ему было, очень плохо! Больше никогда такого не делал. И мне велел, чтобы я даже и не думала…

— Тебе?!

— У Цукасы-то детишек не было. Ни от меня, ни от других женщин. Он хотел, чтобы я стала его ученицей.

Чихэру умолкла. Она смотрела на жаровню: сквозь узорчатую решетку было видно, как подергиваются пеплом, тускнеют и гаснут угольки.

— Потому я и сбежала, — еле слышно произнесла старуха.

— Я испугалась.

— Стать старьевщицей? Женщины тоже с такого живут.

— Нет, не этого. Ремесло как ремесло, не хуже других. Дело в другом: Цукаса сказал, что у меня есть талант. Сказал, что видит меня насквозь.