Книга Луна в тумане, страница 42 – Генри Лайон Олди

— Молчать!

Промокшая обертка прорвалась, расползлась. Пальцы погрузились в скользкую плоть. Я боялся, что меня стошнит. Ладно, уже все готово. Печать набухла и сочилась не хуже куска мяса. Очертания иероглифов слегка расплылись. Лоб Тацуи был измазан той же дрянью, везде прилипли мелкие волокна мяса.

Тацуя лежал без движения.

Я встал, в два приема оторвал провисший кусочек мяса, а остальное бросил Широно.

— Оставь нас.

Широно повиновался. Я ничего не имел против его присутствия, но кто-то должен был вынести мясо из погреба. Когда помощник выбрался наружу и закрыл за собой люк, я обернулся к собаке и помахал в воздухе оставшимся кусочком лакомства.

— Хочешь? Знаю, что хочешь.

И бросил мясо собаке:

— Лови!

Из моих рук Кома-ину ничего бы не взяла. А так — поймала на лету и мигом проглотила. Облизнулась, потребовала взглядом: еще давай, злодей!

— Обойдешься.

Я отступил назад. Поднял покрывало, вытер руки.

И принялся ждать.

Кома-ину не покидала спасительный угол, но вскоре запах сделал свое дело. Собака выбралась из убежища и настороженно, боком, готовая в любой миг отпрыгнуть, начала приближаться к Тацуе. Запах мяса манил, запах кён-си отпугивал. Я опасался, что дедушка не выдержит и вскочит. Нет, он лежал смирно, как мертвый.

Как мертвый, да.

Рядом с кён-си горел бумажный фонарь. По мере того, как собака подбиралась ближе, ее тень на стене росла. Тень походила на льва, какими их вырезают в виде храмовых статуй.

Лев подбирался к добыче.

Наконец Кома-ину лизнула лоб Тацуи: раз, другой. Осмелев, принялась в упоении лизать лоб и печать. Сперва я не понял, что вижу, но вскоре уверился: иероглифы печати расплылись, истончились, выцвели.

Печать задрожала. В первый миг я решил, что это Тацуя трясется, как в лихорадке. Нет, кён-си оставался неподвижен, дрожала только печать.

Что-то происходило.

Что?

В отличие от меня, Кома-ину этот вопрос нисколько не волновал. Уголок печати отклеился, и собака, опьяненная пиршеством, какое после постной монастырской кухни она и вообразить не могла, с ворчанием вцепилась в печать зубами.

Рывок!

Печать осталась в собачьей пасти.

Отскочив назад, Кома-ину принялась, увлеченно чавкая, поглощать добычу. Я же, не отрывая взгляда, смотрел на дедушку Тацую. Печать сорвана! Сейчас должно что-то произойти…

Ничего не происходило.

Чего я ожидал? Что кён-си задергается, как в припадке? Испустит стон? Последний вздох? Рассыплется прахом? Превратится в сморщенную мумию? И в воздухе мелькнут призрачные тени освобожденных душ?

Ну хоть бы сквозняк подул!

Ничего.

Кома-ину перестала чавкать. В погребе воцарилась мертвая тишина. Мертвая? Просто тишина, в ней не было ничего зловещего. И знаете что? Я с облегчением выдохнул, уверившись: я все сделал правильно.

И пропустил момент, когда тело дедушки Тацуи изменилось.

Он лежал на спине, лицом вверх. Руки опали, безвольно вытянулись вдоль тела. Ногти? Обычные, коротко подстриженные. Лицо Тацуи, вне сомнений, было лицом покойника, мертвого человека лет пятидесяти, но умершего сегодня, а не сто с лишним лет назад. Черты заострились, и тем не менее они дышали спокойствием и умиротворением.

Сейчас Суга Тацуя был заметно похож на Сугу Такуми. Не брат-близнец, но семейное сходство было несомненным.

Одежда!