Книга Луна в тумане, страница 27 – Генри Лайон Олди

Раздался сухой треск.

В первый миг я решил, что руки сломались. А что я должен был решить? Я даже ясно увидел, как они повисают, будто ветки, поврежденные бурным ветром, и не сразу понял, что это — игра воображения.

— Проклятье! — в растерянности произнес Широно.

Обломок меча валялся перед ним в грязи.

Сказать или сделать что-то еще ему не дали. Пальцы попрыгунчика клещами вцепились в одежду моего помощника — и ноги Широно оторвались от земли. Попрыгунчик поднял его невысоко, ладони на две, и спиной о забор ударил не слишком сильно, но Широно почти сразу обмяк и повис, будто тряпичная кукла.

Оказать сопротивление он не пытался.

— Дураки, — со злобой выдохнул безликий. — Все дураки! А могли же по-хорошему…

Я уже сомневался, что он такой из себя ложный. Впрочем, на сомнения или размышления у меня не осталось времени.

Оставив безликого на попечение Исибы, я кинулся вперед и хлестнул плетью, дав хвосту обвиться вокруг плотно сдвинутых ног попрыгунчика. Рывок! Кто другой упал бы, но сейчас мне показалось, что я пытаюсь сдвинуть врытый в землю столб, один из несущих столбов дома. Плечо от усилия едва не вылетело из сустава, и связки в локте чуть не лопнули, отозвавшись резкой болью.

Результат моих трудов вышел жалким — попрыгунчик качнулся и самую малость сдвинулся назад.

Широно он не выпустил.

Я стал хлестать урода в халате крест-накрест, наотмашь, вдоль и поперек, по спине, ногам и голове. Втайне я удивлялся даже не тому, что попрыгунчик реагирует на ливень ударов не более, чем путник на дождь, заставший его в дороге, а тому, что дурацкий халат остается целехоньким — плеть не повредила его ни в едином месте. Впрочем, побои все же возымели некоторое действие: сделав прыжок на месте, попрыгунчик развернулся ко мне и бросил Широно.

Вот только бросил он его в меня.

Я упал, сбитый с ног. Широно навалился на меня всей тяжестью, но почти сразу откатился в сторону. Это простое действие стоило ему колоссальных усилий — он хрипел и сипел, кашлял и задыхался, словно немощный старец, вынужденный подняться по крутой лестнице.

Когда я вскочил, попрыгунчик схватил меня.

— Убей! — кричал безликий.

Болтаясь в мертвой хватке попрыгунчика, я чувствовал, как силы покидают меня. Вытекают сперва мощной, затем вялой струей, и наконец — редкими каплями. Так течет моча у подвыпившего гуляки, забредшего в тупик Излияний ради облегчения. Думать о том, что последним, что я увижу перед смертью, станет лицо, в котором не было ни кровинки, кожа, отдававшая в слабую зелень, что наводило мысли о плесени на перегнивших соевых бобах; печать на лбу, исписанная загадочными иероглифами; длинная, черней смолы, коса, растущая от затылка — я бы вовсе не увидел ее, я и знать не знал о таких прическах, но коса жила своей особой жизнью, подрагивая, как хвост у раздраженной кошки, переметнувшись через плечо, как лошадь в прыжке через препятствие, выгнувшись перед грудью змеей, готовой атаковать, и вот уже пушистый кончик чуть ли не лезет ко мне в приоткрытый рот, — нет, видеть это, осознавать, думать об этом было невыносимо, лучше умереть, забыть, не вспоминать…

Понимая, что еще миг, и я уже ничего не смогу сделать, я выхватил — вытащил, выволок, едва в состоянии совершить сей подвиг! — из-за пояса малую плеть. Не имея возможности развернуть ее, как следует, и замахнуться для удара, я просто ткнул рукоятью вперед, ясно понимая, что не нанес бы этим вреда и пятилетнему ребенку.