Книга Большая охота Крика, страница 38 – Саша Хеллмейстер

В горле у меня встал ком, в глазах застыли слезы, но я не смела прервать его. Глядя перед собой, но не видя ничего – только прошлое, объятое огнем,– он пожал плечами и глухо произнес:

— Возможно, они просто не успели сделать то, что хотели. Я не знаю, почему они не повторили то же самое с нами: это порой не дает мне покоя, потому что я хотел бы, чтобы… чтобы мы были в…

Он покачал головой, и я увидела, что глаза его покраснели, но из них не пролилось ни слезинки.

— В равных, что ли, условиях, я не знаю, но я… не люблю запираться с тех пор. Мне не по себе, что меня могут закрыть, пока я сплю.

Он смолк, посмотрел кругом, опустил взгляд.

— Табита… задохнулась и не пришла в себя, я не успел ей помочь. Джон Каллахан уехал после того, как похоронил всю семью. Он наложил на себя руки, я слышал от людей из резервации. А копы приехали на другой день и, вскрыв дома и трейлеры, отдали тела – ну то, что от них осталось. Там в основном было…– голос его сел. Вик откашлялся. Затем продолжил: – Там было нечего хоронить, но из пары домов вытащили обгорелые трупы, и я никогда не забуду их лица. Их тела. Их руки.

— Они похоронены здесь?

— На индейском кладбище. Отдельно ото всех. Установили один обелиск; мы с Адсилой и Джон в итоге собрали на него средства, чтобы сделать все по-человечески, но…

Он поджал губы.

Помолчав, я тихо спросила:

— Значит, Цейлон тебе не мать подарила?

— Мать?– Он улыбнулся.– Мать не подарила бы мне даже использованной зубочистки. Прости, я тогда соврал об этом.

— Ничего.– Я тихо обняла его за плечи, а затем прижалась теснее.– Это ничего, ты просто не знал что сказать.

— Я всегда не знал что сказать. А об этом тем более.

Я молча положила ладонь ему на затылок, и он опустил щеку мне на плечо. Там, на заросшем лесом Пятаке Пискатаки, мы стояли какое-то время молча.

— Почему ты не рассказал об этом той ночью?– прошептала я.– Когда снял маску?

— Я устал.– Голос его звучал глухо.– Даже я устал от той крови, что пролил. И потом. Я сожалею, что рассказал об этом сейчас, Лесли. Сама подумай, как тяжко тебе будет жить здесь, в этом городе, на этой земле, зная, что произошло.

Он оказался прав. Эта правда меня пугала. Но, отстранившись, я покачала головой и неловко улыбнулась, хотя понимала, как это было некстати:

— Что ты, нет.

— Сгореть заживо за то, что ты красный,– усмехнулся он, посмотрев мне в глаза, и моя улыбка погасла.– За то, что им нужна твоя земля. Сгореть заживо вместе с детьми, которых мы так хотим? Будем так любить, пестовать. А потом потерять все в одну ночь, как Джон Каллахан? У беды есть лицо, Лесли. Ты сбежишь от меня после этого, потому что никто этого не захочет, не захочет никогда. И я сам не остановлю тебя. Я устал брать силой то, что должен взять любовью. Это,– он поморщился и взял мою руку, коснувшись предплечья там, где сделал круговой надрез ножом, когда впервые встретился со мной в маске Вакхтерона,– было бесчестно. Это было сделано от боли и страха. Я оставил на тебе метку, которую ты должна была получить добровольно. Ту, которую ты должна была оставить на мне тоже.

— Знак, что я твоя?

— Знак, что я – твой.

Я приложила ладонь к его щеке, глядя в протравленные болью, усталые черты. Он сказал все, что было за душой; он сказал все. Он дал ответ на каждый мой вопрос.