Книга Майор, ты попал по полной!, страница 12 – Лена Харт

— Пей. Пойдём прогуляемся. Воздух нужен.

Ему или мне? Подозреваю, ему. Ему нужен мороз, чтобы заново выстроить ледяную крепость, в которой он живёт. А мне нужна дистанция, чтобы вспомнить, что этот человек для меня никто. Просто случайный мент в лесу. Просто широкие плечи и бархатный хрип.

Просто. Просто. Просто.

Натягиваю свои идиотские ботильоны, которые за ночь высохли до состояния скукоженного картона. Надеваю шубку, которая после вчерашних приключений напоминает дохлого пуделя. Он набрасывает тулуп, но не застёгивает.

Мы выходим на крыльцо, и мир обрушивается на меня. Лес после метели выглядит так, будто кто-то ночью переснял реальность в высоком разрешении и вывернул контрастность на максимум. Снег лежит нетронутый, девственно-белый, такой густой и плотный, что сугробы кажутся вылепленными из сахарной мастики.

Каждая ветка каждой ели обмотана белым, словно деревья явились на маскарад в одинаковых нарядах. Солнце стоит низко, зимнее, ленивое, и пускает сквозь ветви косые лучи. Там, где они касаются снега, загораются крошечные искры, миллионы их, словно кто-то разбросал по земле алмазную крошку.

Тишина такая, что собственный вдох звучит неприлично громко.

Майор идёт впереди, прокладывая тропу. Его берцы проваливаются в снег по щиколотку, оставляя глубокие чёткие следы. Я ковыляю позади, стараясь ступать в его отпечатки, но они слишком широкие и слишком далеко друг от друга. Его шаг примерно в полтора раза длиннее моего. Разница в длине ног ощущается как несправедливость космического масштаба.

— Помедленнее, пожалуйста, — выдыхаю облачком пара. — У некоторых из нас ноги короче, чем ваши амбиции, товарищ майор.

Он не оборачивается, но его плечи дёргаются. Чуть-чуть. Он что… давит смешок?

Нет, показалось. Такие, как он, не смеются. Они в лучшем случае выпускают воздух через нос с пониженным коэффициентом враждебности.

Мы проходим метров двести молча. Снег звонко хрустит под ногами, и каждый шаг разносится по лесу. Где-то далеко стучит дятел. С еловой лапы беззвучно осыпается снежная шапка, рассыпаясь облаком мелкой пыли, и солнце на секунду ловит её в свой луч, превращая в золотистое облако.

Дмитрий останавливается у старой берёзы с чёрным, потрескавшимся стволом. Опускается на корточки. Его рука, огромная, с широкими костяшкамии сбитыми от турника мозолями, осторожно разгребает снег у самых корней.

— Смотри.

Подхожу ближе, заглядываю через его плечо. На крошечной проталине, там, где тепло от подземных корней протопило ледяную корку, дрожат несколько белых точек. Крошечные, хрупкие, с поникшими головками на тонких стеблях. Лепестки бледные, с зеленоватым оттенком у основания, покрытые капельками талой воды.

Подснежники. В феврале. Когда вокруг минус двадцать и полметра снега.

— Это… это же невозможно, — бормочу. Опускаюсь рядом с ним на колени. Снег сразу промачивает ткань на коленях, холод кусает кожу, но мне всё равно. Тянусь к цветам кончиками пальцев, боясь дышать, и замираю в сантиметре от лепестков.

Майор молча срывает несколько стебельков. Аккуратно, у самого корня, придерживая рукой снег, чтобы не обвалился на проталину. Выпрямляется и протягивает мне.

Его огромная ладонь с обветренными костяшками, а на ней, в самом центре, эти белые крошечные колокольчики, такие живые на фоне грубой кожи, что у меня сжимается где-то за грудиной. Он держит их серьёзно, почти торжественно. Никакой улыбки или показухи. Просто протягивает и смотрит.