Книга Майор, ты попал по полной!, страница 13 – Лена Харт

— На теплотрассе, наверное, оттаяли. — говорит он. И после паузы, коротко, на выдохе: — С вчерашним праздником!

В горле набухает предательский комок, и глаза начинает щипать. Нет. Нет-нет-нет. Александра Цветкова не плачет от цветочков. Александра Цветкова ставит диагнозы тем, кто плачет от цветочков.

Забираю подснежники из его ладони, и мои пальцы на секунду задевают его. Кончики обожжённых морозом пальцев касаются его грубой, горячей кожи.

Мы стоим посреди сверкающего леса. Я прижимаю к груди горстку невозможных февральских цветов и смотрю на мужчину, который двенадцать часов назад цитировал мне статью Уголовного кодекса, а теперь дарит мне подснежники. Мой внутренний психолог лежит в глубоком нокауте и не подаёт признаков жизни.

Тишину разрывает рёв мотора.

Мы оба вздрагиваем. Его рука рефлекторно дёргается к поясу, где обычно висит кобура, и замирает на полпути. Профессиональный инстинкт. Из-за поворота лесной дороги выныривает полицейский УАЗик, заваливаясь набок на сугробах. За ним, рыча дизелем и разбрасывая снег из-под колёс, как бешеный бульдозер, прёт чёрный внедорожник. «Бегемот» Киры. Я узнала бы эту машину из тысячи по одним только наклейкам на бампере: «Не влезай, укушу» и «В машине ведьма».

УАЗик тормозит первым. «Бегемот» влетает в сугроб рядом, окатывая нас веером снежной пыли.

Дверь внедорожника распахивается, будто её вышибли ногой. Из салона вылетает Кира в своей кожаной куртке поверх пижамных штанов. Волосы торчат в разные стороны, как у Медузы Горгоны после электрошока. В руке бита, близнец моей.

— САНЯ! ТЫ ЖИВА?! ГДЕ ЭТОТ УРОД?! — её вопль распугивает всех ворон в радиусе трёх километров.

Она несётся ко мне по сугробам, проваливаясь по колено, спотыкаясь, не замедляясь. Бита раскачивается в руке, как маятник гнева. Но на полпути она замирает. Фиолетовая прядь прилипла к щеке. Глаза, тёмные, расширенные от адреналина, перескакивают с меня на Медведева. На подснежники в моей руке. Обратно на Медведева. Снова на подснежники.

Бита медленно опускается.

— Мать моя женщина… — выдыхает, подходя ко мне вплотную. Хватает за локоть, притягивает к себе, шипит мне в ухо жарким шёпотом, пахнущим мятной жвачкой и вчерашним вином: — Цветкова. Если ты его не возьмёшь, я сама на нём женюсь. И мне плевать, что он мент. Плевать, что он выглядит так, будто ест гвозди на завтрак. Я готова есть гвозди. Я готова есть что угодно.

— Кира, — сиплю, пытаясь отодрать её пальцы от своего локтя. — Он слышит.

— Пусть слышит! Пусть мотает на свою гранитную челюсть!

Из УАЗика появляется, судя по всему, Гоша. Рыжая борода, круглое веснушчатое лицо, улыбка шире лобового стекла. Его взгляд падает на Киру, на биту в её руке, на пижамные штаны и фиолетовую прядь, прилипшую к щеке.

Он замирает. Открывает рот. Закрывает. Глаза становятся как два голубых блюдца.

— Ого, — произносит с такой интонацией, с какой обычно говорят «вот и пришла моя смерть». — Серьёзный подход. Одобряю.

Кира поворачивается к нему. Окидывает оценивающим взглядом снизу вверх. Задерживается на бороде.

— А это ещё кто?

— Сержант Поляков. Гоша. Друзья зовут Гошан. Ты тоже можешь, — быстро протягивает ей руку, будто боится, что она исчезнет. — Бита классная. У меня такая же дома. Только зелёная.