Книга Майор, ты попал по полной!, страница 9 – Лена Харт

Мы ужинаем в тишине. На столе банка тушёнки, вскрытая ножом с такой хирургической точностью, что Саша-психолог опять ставит галочку в воображаемом анамнезе. Чай в закопчённом алюминиевом чайнике пахнет дымом и забытыми советскими кухнями. Две эмалированные кружки со сколами на краях. Его и моя. Как будто домик знал, что нас будет двое.

Он сидит рядом за столом, поглощая еду с бесстрастным спокойствием, словно это не трапеза, а лишь очередная заправка его идеально отлаженного механизма, без намёка на наслаждение или интерес, только чёткий ритуал, превращающий пищу в энергию.

Серебряная цепочка на его шее едва заметна, но мой взгляд всё равно выхватывает её. На тонком звене покачивается потёртое обручальное кольцо, золотое, с внутренней стороны которого угадывается стёртая временем гравировка.

— Это из-за неё вы такой? — вырывается у меня прежде, чем внутренний цензор успевает захлопнуть мне рот. Киваю на его шею.

Дмитрий переводит на меня колючий взгляд. Будто наступил босой ногой на осколок льда.

Молчание длится три удара сердца. Четыре. Пять. Я уже жалею, что спросила. Уже мысленно пишу себе некролог: «Здесь покоится Александра Цветкова, которая не умела держать язык за зубами».

— Моя жена спала с моим напарником, — произносит он без интонации, словно зачитывает рапорт. — Я застал их в нашей постели. Достаточно откровенно?

Его лицо остается неподвижным, словно высеченным из камня, но побелевшие пальцы, сжимающие кружку, выдают напряжение. Горячий чай обжигает горло, когда я спешно делаю глоток, пытаясь унять дрожь внутри.

— Достаточно, — киваю.

Тишину прерывают лишь редкие потрескивания дров в печи и порывистое завывание ветра за стенами. Я делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие тёплым, смолистым воздухом, в котором смешались запахи дыма, старого дерева и лёгкая горечь нафталина.

— А меня преследует бывший клиент, — говорю это на удивление спокойно, словно три года непрерывных объяснений полицейским, адвокатам и новым арендодателям превратили мои слова в заученный монолог, давно утративший связь с эмоциями. — Три года он взламывает мою почту, следит, присылает сообщения. Фотографирует через окно спальни. Я меняла квартиры, номера. Перекрашивалась в блондинку, что было катастрофой для моих волос и моей самооценки. Он всегда находит меня. Сегодня, когда я увидела вас в лесу, решила, что это он. Поэтому... бита.

Он не перебивает, не называет меня бедняжкой и не качает головой с сочувственным видом. Просто молча слушает, его взгляд цепляется за каждое мое слово, словно пытается сложить из них картину, которую я до сих пор боялась кому-то показать. Вижу, как его взгляд теплеет. Это больше, чем жалость — уважение, может быть даже понимание. Он смотрит на меня, как на человека, которому знакомо, каково это — чувствовать, как рушится доверие, как предательство разрывает тебя изнутри.

— Три года, — повторяет он. — А полиция?

— Заявления. Отказы. «Нету тела — нету дела». Знакомая песня, правда?

Его челюсть сжимается так резко и с такой силой, что кажется, будто он пытается подавить в себе целую бурю эмоций, готовую вырваться наружу.

— Знакомая.

Больше мы не говорим, но молчание меняет фактуру. Из ледяного оно становится плотным, тёплым, как шерстяное одеяло, которое пахнет нафталином и чужим доверием.