Книга Яга. Страж Нави, страница 23 – Ева Найт

И он исчез.

Я осталась одна. Дрожь, которую я не чувствовала в его присутствии, теперь пробежала по моим рукам. Не от страха. От адреналина. От понимания, что я только что прошла по краю пропасти. И не упала.

Он назвал меня «ученицей». Не «стражем». Не «нарушителем». Ученицей. Это было не извинение. Не прощение. Это было признание.

Признание того, что у меня есть право на свой метод. И что ему не всё равно, что со мной будет, когда этот метод даст сбой.

Я села на лавку, глядя на тусклый огонь в печи. Во рту был привкус пепла и… чего-то острого, нового.

Я нарушила правило. Я рассердила Кощея. Я поставила под угрозу всё.

Но я также доказала, что могу быть не просто исполнителем.

Я могу быть источником перемен.

А он… он впервые показал, что у него есть что терять. Что его бесконечное спокойствие может быть поколеблено. Не судьбой мира. А поступком одной упрямой, полумёртвой девицы.

И в этой мысли было странно много… тепла.

Тишина после нашего столкновения висела в избушке густым, тяжёлым мёдом. Я ждала, что Кощей появится снова — для выговора, для новых указаний. Но дни текли, а он не приходил. Его отсутствие было громче любого крика. Лес, болото, река — всё замерло в напряжённом ожидании. Даже Кикимора не маячила в углу.

На пятый день тишину разорвал клубок.

Он упал с полки сам по себе, с глухим стуком, и покатился по полу, разматываясь. Нити из него были не привычного серого или синего цвета. Они были багровыми. Цветом страха, панического, животного, и одновременно — тупой, обречённой покорности. И ещё одна нить в этом клубке — тонкая, зелёная, скользкая, как угорь. Нить договора. Старого, прокисшего, пахнущего тиной и слепой верой.

Я присела на корточки, но не стала прикасаться. Я вдыхала исходящую от клубка энергию. Это была не одна душа. Это был… узел. Целая история, сотканная из жизней, обещаний и страха. И он дозрел. Созрел, как нарыв, и теперь его гнойное давление давило на границу.

Дверь скрипнула. Вошла Кикимора. Но не с обычным ехидным видом. Она была напуганной. Её бледные конечности дрожали.

— Чуешь? — проскрипела она, указывая когтем на клубок.

— Чую. Что это?

— Беда. Из деревни, что за рекой, в трёх днях хода. Старый обет. — Кикимора облизнулась, словно пробуя на вкус чужие страхи. — Предки там, сказывают, Водяного от голодной смерти спасли. Он им за это урожай дал, рыбу. А они ему… первенца через три колена пообещали.

Лёд тронулся у меня внутри.

— И что? Колено пришло?

— Пришло. Девка на выданье. Алёной звать. Красивая, работящая. Всю деревню на уши поставили — готовятся. Не к свадьбе. К проводам. Через полмесяца, на ущербной луне, вести к омуту будут. Живой утопленницей сделать.

Багровые нити клубка вдруг обрели смысл. Страх всей деревни. Покорность девушки. И эта зелёная, скользкая нить — сам обет, живой и требовательный.

— И к нам это какое дело? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Как какое? — Кикимора зашипела. — Душу-то чью Водяной получит? Новую мавку! Шумную, горластую, обиженную! Моё болото снова взбаламутит! Тишины твоей на семь ночей не хватит, чтобы это унять! Да и… — она замялась, — …и тебе, поди, спокойно не будет. Такая душа, с такой обидой… она не в камне уснёт. Она изведёт всё вокруг.

Она была права. Душу, принесённую в жертву по дурацкому обету, ждала участь ещё более горькая, чем у той утопленницы. Эту же предадут свои же, обменяв на благополучие. Её ярость будет безграничной. Она станет чумой для всей округи.