Книга Яга. Страж Нави, страница 19 – Ева Найт

— Ты несёшь её боль неправильно, — сказал он. Его голос, обычно звучавший прямо в сознании, на этот раз прозвучал в ушах — тихий, безжизненный, как скрип льда.

— Я несу её как есть, — ответила я, не отрываясь от прялки. Новая нить была тонкой и плаксивой — тоска старой девы, умершей в одиночестве. Лёгкая работа.

— Нет. Ты носишь её как груз. Как мешок с камнями. Так можно надорваться. Даже здесь.

Я наконец подняла на него взгляд. Синие огни под капюшоном горели ровно, изучающе.

— А как нужно?

— Как часть себя. Не груз. Инструмент. Орган. Боль — это энергия. Ты научилась её собирать. Пора научиться её перераспределять.

Он сделал едва уловимый жест. Воздух в избушке сгустился, и передо мной возникло… плетение. Сеть из призрачных, мерцающих нитей, знакомых и чужих одновременно. Я увидела свою собственную, ту самую, свинцово-серую и невероятно прочную. Увидела, как от неё отходят тонкие ответвления — к избушке, к Чёрным Камням, даже тусклая зелёная ниточка к болоту Водяного. И увидела новую нить — ту самую, синюю, ядовитую, что тянулась от камня с утопленницей прямо ко мне. Она была не частью плетения. Она была как заноза, грубо воткнутая в общую ткань, и от неё шли трещины.

— Видишь? — спросил Кощей. — Она разрушает гармонию. Твою и границы. Её нужно не нести — её нужно вплести.

— Как? — в моём голосе прозвучало непроизвольное напряжение. Управлять чужой болью было одно. Впустить её в самое своё нутро, сделать частью узора своей сущности…

— Покажи мне свою первую работу, — сказал он вместо ответа. — Ту, что не вызывала в тебе сомнений.

Я закрыла глаза. Первая работа… мальчик Мирон. Его страх, его принятие. Чувство… чистоты. Холодного, безэмоционального выполнения долга. Я поймала это ощущение и, как тогда у ручья, выпустила его наружу. Передо мной вспыхнула бледная, почти серебристая нить — простая, прямая, без узлов.

Кощей кивнул.

— Это основа. Каркас. Теперь — возьми боль утопленницы. Не всю. Искорку. Самую яркую вспышку гнева. И попробуй обвить ею эту серебристую нить.

Это было похоже на то, как если бы тебя попросили взять в руки раскалённый уголь и аккуратно обмотать его вокруг ледяной сосульки. Я чувствовала, как ярость души бушует, пытается вырваться и спалить всё вокруг. Но я помнила её суть — не хаос, а требование справедливости. Я поймала именно эту ноту в её безумном крике — не слепую ненависть, а отчаянную попытку закричать: «Это неправильно!».

Я вытянула эту искру. Она обожгла даже моё омертвевшее сознание. И осторожно, как ювелир, начал обвивать ею холодную, серебристую нить своего первого долга.

Произошло чудо. Синий огонь не погас. Он стабилизировался. Превратился из дикого пламени в ровное, холодное свечение, похожее на свет далёкой, ядовитой звезды. Трещины вокруг «занозы» в плетении мира на глазах начали стягиваться. Боль не исчезла. Она обрела форму. Стала не разрушительной силой, а… архитектурным элементом.

Я открыла глаза, задыхаясь от непривычного усилия. Передо мной висела новая, гибридная нить. Серебристо-синяя. Холодная, прочная и невероятно, пугающе острая.

Кощей смотрел на неё. И снова я почувствовала в его молчании не оценку, а интерес. Глубокий, почти научный.

— Неожиданно, — произнёс он наконец. — Ты интуитивно нашла точку баланса. Не подавила боль. Не дала ей волю. Ты дала ей функцию. Защитника. Мерила справедливости.