Книга Яга. Страж Нави, страница 16 – Ева Найт

Нить оборвалась с глухим, сухим щелчком, будто лопнула струна.

Я стояла, дыша тяжёлым, холодным воздухом. На этот раз пустота внутри была другой. Она была тяжёлой. Как будто я проглотила кусок свинца. Боль этой души осела во мне не теплом, а холодной, инертной тяжестью.

Когда я вернулась, Кощей ждал.

— Ты справилась. Жёстко. Но иначе — нельзя. Такие души — раковая опухоль на границе. Их либо исцеляют правдой, либо ампутируют.

— А что стало с ним? — спросила я, садясь и чувствуя, как усталость костей пропитывает меня глубже обычного.

— Он перестал быть. Его «я», сцепленное с обидой, растворилось. Осталась лишь чистая энергия боли, которая теперь… питает границу. И тебя.

Значит, я стала немного больше. Не сильнее в человеческом понимании. Тяжелее. Более наполненной чужим мраком.

В тот вечер, закончив с прялкой, я вышла из избушки подышать (хотя дышать мне, казалось, было уже нечем). Лес стоял тихий, но я почувствовала…присутствие. Не души. Живого.

Я скользнула между деревьями, став частью тени. На опушке, у самой границы моего леса и обычного, стоял охотник. Молодой, испуганный. Он что-то ронял — стрелу, и смотрел в чащу широкими глазами.

«…видел, ей-богу, — бормотал он сам себе, крестясь. — Избушка… на ногах… И старуха возле, страшная, как смерть… Баба-Яга, мать её…»

Он подобрал стрелу и бросился прочь, спотыкаясь о корни.

Я смотрела ему вслед. Так. Значит, уже началось. Моё новое «я» уже отбрасывало тень в мир живых. Оно становилось сказкой. Страшной историей у костра, чтобы пугать детей. Предостережением для тех, кто зайдёт слишком глубоко.

Я не почувствовала ни обиды, ни гордости. Я ощутила завершённость. Цепь замкнулась. Боль, которая привела меня сюда, теперь, переработанная в службу, возвращалась в мир Яви в виде мифа. Чтобы поддерживать баланс. Чтобы напоминать о границе.

Я вернулась в избушку. Скрипнула дверью. Села у окошка, которое смотрело уже не на лес, а в вечный, неподвижный туман.

Вот он, мой покой. Не тишина. Не забвение.

А тяжесть правильно сделанной работы и шепот моего нового имени в листве далёкого, живого леса.

Нить пришла не с прялки. Она пришла с реки.

Это был не звон и не шёпот, а вой. Долгий, протяжный, полный такой чёрной, липкой боли, что воздух в избушке сгустился, и на стенах выступил иней. Я вышла на порог. Туман у кромки леса был не молочно-белым, а грязно-серым, и тянулся он к болотам, к тому самому старому болоту, где жила Кикимора.

Но этот крик шёл не оттуда. Он шёл от реки, что огибала мой лес с севера. От Водяного.

Я пошла на звук, не раздумывая. Мои ноги уже не ступали по мху — они скользили по поверхности топкой трясины, не проваливаясь. Моя магия, холодная и тяжёлая, была моим щитом.

На берегу, где чёрная вода реки сливалась с чёрной жижей болота, стоял Он. Водяной. Не сказочный дед с бородой из тины, а груда сырого, скользкого мха и коряг, сформированных в подобие фигуры. В пустотах, где должны быть глаза, светилась тусклая, зелёная тоска. В его жилистых «руках» он сжимал что-то, что выло и рвалось.

Душа.

Она была похожа на разбитый фонарь. Вспышки яростного, синего света пробивались сквозь оболочку из тьмы и грязи. Это была девушка. Молодая. Её призрачное платье было изорвано в клочья, которые не развевались, а обвисли, будто намокли в отчаянии. Её лицо — нет, не лицо, а маска из вечного ужаса и ненависти — было обращено к Водяному, и она царапала его корявую плоть, не причиняя вреда, но наполняя воздух визгом, от которого сжимались зубы.