Книга Вижу тебя, Лили, страница 125 – Анна Флин

С трудом поднимаюсь. Зимнее рождественское утро. Сочельник. Обычно в этот день я просыпалась от запаха корицы, тёплого теста и того тихого счастья, которое бабушка называла «волшебством первых огней». Вспоминаю, как маленькой босиком по половицам бежала к окну, чтобы увидеть, как город загорается праздничными гирляндами.

Сейчас вместо этого – гулкая пустота и стягивающий грудь страх.

Медленно сажусь. Мышцы ноют, как после долгой дороги. Ступни касаются ковра – он холодный, сухой, колючий, и это ощущение бьёт по нервам. Я делаю глубокий вдох. Потом ещё один. Держусь за край кровати и с усилием поднимаюсь. Нога предательски подгибается, и мне приходится схватиться за стену.

Хромаю в ванную. Держусь за раковину – пальцы побелели от напряжения. Умываюсь холодной водой, но от неё только сильнее проступают синяки под глазами.

Поднимаю взгляд в зеркало.

И вижу незнакомую девушку.

Глаза воспалённые, красные. Под ними – тяжёлые синеватые тени, словно художник слишком увлёкся, рисуя усталость. Волосы – длинные, светлые, волнистые, но без прежнего сияния: они спутанные, тусклые, будто пропитанные ночными страхами. Лицо стало тоньше, скулы будто режут кожу изнутри.

Впервые выгляжу не на восемнадцать, а на двадцать восемь. Или тридцать. Или столько, сколько живёт в человеке боль.

Медленно расчёсываю волосы. Каждая перетянутая прядь отзывается в корнях неприятной болью. Лицо дёргается. Брови подрагивают. Но продолжаю, потому что если сейчас не привести себя в порядок, я просто рассыплюсь.

Заканчиваю. Выдыхаю. Подхрамываю к окну. Пальцы касаются тяжёлой ткани штор.

Свет. Мне нужен свет.

Отодвигаю одну половину.

И мир ломается.

На улице. Под моим окном. На чёрном асфальте, от края до края, нанесено широкими, уверенными, размашистыми движениями:

ВИЖУ ТЕБЯ, ЛИЛИ.

Белая краска – яркая, свежая. Её слишком много – она стекает толстыми каплями к стоку дороги.

Цепенею. Внутри что-то хрустит, будто треснула кость.

— Н… нет… – шепчу. Голос не слушается. Горло сжимается. Колени становятся ватными. – Нет… пожалуйста…

Пальцы дрожат так сильно, что я хватаюсь за подоконник, иначе упаду. Но всё равно сползаю вниз, потому что ноги подгибаются.

— Генри-и!!!

Крик рвётся с надрывом, хриплым, сырым, как последний вздох.

Слышу, как где-то внизу что-то падает. Потом быстрые, спотыкающиеся шаги. Генри несётся наверх.

Он влетает в комнату:

— Лили, что?.. Что случилось?!

Я только поднимаю руку и, не в силах выговорить и слово, показываю в окно.

Генри подходит. И замирает.

С его лица уходит цвет.

Вижу, как его зрачки расширяются. Как медленно сжимаются челюсти. Как напрягаются руки – он стискивает край подоконника так сильно, что костяшки становятся белыми.

— Это он… – шепчет Генри. – Он был здесь… чёрт…

Он выхватывает телефон.

— Я звоню шерифу. Сейчас же.

Мои руки дрожат. Губы дрожат. Тело трясёт так сильно, будто меня бьёт током.

Эндрю был здесь.

Ночью.

Пока я спала.

Он стоял под моим окном. Он мог дотронуться до стекла. Мог подняться. Мог открыть. Мог войти в комнату.

Он мог стоять у моей кровати.

Меня выворачивает. Хватаюсь за грудь – так сильно сжало в районе сердца, будто туда впились ледяные когти.

Генри говорит в трубку быстро, резко, голос у него железный, твёрдый, как если бы он стал старше на десять лет за одну минуту.