Книга Вижу тебя, Лили, страница 128 – Анна Флин

— Сломанная нога – тоже нормально? – спросила я сухо.

— Тем более, – кивнул он. – Ты хромаешь, ты уязвима, но при этом на людях. Эндрю это понравится. Он обожает контраст: толпа, свет, музыка – и ты, одна.

Меня передёрнуло.

— Мы рассредоточим людей. Переодетые офицеры будут в толпе как обычные горожане: семьи, подростки, продавцы. Пара ребят из департамента приедут как уличные музыканты. Охрана ярмарки – это наши люди. В радиусе будут ещё две машины без маркировки. Камеры наблюдения перекрывают входы и выходы. Если он появится – а он, скорее всего, появится, – мы его засечём.

— «Скорее всего», – повторила я.

— Он оставил надпись под твоим окном, – жёстко сказал Харвуд. – Это значит, что ему нужно, чтобы ты знала. Чтобы ты боялась. И чтобы ты вела себя так, как он рассчитывает. Ты пойдёшь на ярмарку – он придёт смотреть.

Генри сжал мою ладонь под столом.

— Если он вообще ещё в городе, – пробурчал он.

— Он здесь, – произнесла я прежде, чем успела подумать. Я просто знала это. Чувствовала кожей, позвоночником, каждым нервом.

Шериф смотрел на меня пристально, потом коротко кивнул:

— Я тоже так думаю.

* * *

Вечером Эшфилд светится, как город с рождественской открытки.

Мы с Генри выходим из машины возле площади, где развернулась ярмарка. Воздух режет лёгкие морозом и корицей – пахнет глинтвейном, горячим шоколадом, жареными каштанами. Над головой сияют гирлянды, разноцветные огоньки бегут по фасадам домов, из динамиков где-то на сцене льётся рождественский джаз.

Опираюсь на костыль и на плечо Генри. Ортез на ноге делает меня ещё более неповоротливой, чем обычно. С каждой неловкой ступенькой мне кажется, что на нас смотрят. Все. И он – тоже.

— Дыши, – шепчет Генри, чуть наклоняясь ко мне. – Просто дыши. Помни: ты не одна. Вон тот парень у киоска с хот-догами – наш. Парочка у карусели – наши. Видишь женщину с собакой? Тоже наша.

Киваю, хотя от этого не легче. Знание того, что вокруг десятки полицейских, не отменяет факта: для Эндрю всё это игра. И в этой игре я – главный приз.

Мы медленно продвигаемся вдоль рядов. Деревянные домики, украшенные еловыми ветками и лампочками, пестрят пряниками, свечами, игрушками, братьями-близнецами моего детства. Где-то обдают жаром жареные сосиски, где-то звонко смеются дети, пытаясь поймать языком снежинки.

— Хочешь глинтвейн? – спрашивает Генри.

— Хочу, – честно отвечаю я. – Если он достаточно горячий, может, отогреет сердце.

Он улыбается краем губ.

— Сиди здесь, – он кивает на свободную скамью у ёлки. – Я сейчас.

Опускаюсь на скамейку, осторожно вытягивая больную ногу. Высокая ёлка над нами усыпана стеклянными шарами и белыми лампочками, на ветках мерцают снежинки. Делаю вид, что любуюсь ими, хотя на самом деле сканирую толпу. Лица. Движения. Тени.

Кто-то проходит слишком близко – я вздрагиваю. Кто-то смеётся за спиной – сердце подскакивает. Каждый высокий мужчина в молочном пальто кажется мне им. Каждая тёмная куртка – его курткой.

Генри возвращается с двумя бумажными стаканчиками. Пар от глинтвейна поднимается спиралями, пахнет вином, цитрусом и корицей.

— Официально это просто горячий сок, – сообщает он. – Неформально – тут достаточно вина, чтобы ты наконец перестала дрожать.

— Я дрожу не от холода, – бурчу я, обхватывая стакан ладонями.