Книга Акулий король, страница 199 – Саша Хеллмейстер

Совсем другого полета птица – консильере, советник. Босс прислушивается к его словам и нередко просит быть посредником в других мафиозных семьях либо представителем своего легального бизнеса. Консильере стараются выбирать с умом: пусть этот человек здорово смыслит в финансах, политике, юриспруденции – прекрасно, если он имеет полулегальные или законные связи с сильными мира сего. Своей команды у консильере нет, но он – один из главных игроков дона, его поверенный. Они с доном сами, на пару, мощная и опасная команда, мозговой центр клана.

Наконец, отделенный от своих подручных столькими лицами, сам дон, Capofamiglia, босс мафии, глава семьи. Он в курсе всех дел клана, он влияет на все поступки и решения, а также на курс, которого держится семья. Его выбирают голосованием, власть не передается путем наследования, хотя, конечно, в жизни случается всякое, и каждый дон стремится подготовить тепленькое местечко для своего ставленника.

Однако Гейб не знал, что на этом лестница иерархии не заканчивается; есть еще одна важная фигура, Capo di Tutti Capi, босс всех боссов, представитель и глава самой значимой и влиятельной преступной семьи. Человек, к чьему мнению прислушиваются все прочие семьи. Хотя в Нью-Йорке со времени устранения Сальваторе Маранцано такой титул уже не передавался официально, но в Чикаго Мальяно был негласным боссом всех боссов – это он контролировал весь город, это ему остальные семьи несли процент со своих доходов, пусть многие его своим хозяином не признавали – только уважали его авторитет. Особенность Мальяно была в том, что он понимал сложность своего положения: вокруг него нет других крупных итальянских семей, только мультикультурные банды, не подчиняющиеся законам омерты. Тогда он кого силой, а кого хитростью принудил к признанию своей абсолютной власти.

Гейб, правда, узнал все это позже. Все, что он думал в тех доках, стоя на коленях перед трупами Пита и Дэвида, – что хочет убить этого итальянского мордастого ублюдка, а еще повыжечь всех сицилийцев из Чикаго, как заразу. Однако дон Мальяно подошел к нему, долго смотрел сверху вниз – изучающе, придирчиво, сильно щуря правый глаз – и наконец велел освободить.

Тот разговор состоялся в доках, но в совсем другом тоне. Мальяно был с Гейбом внезапно мягок. Он объяснил, что тот из Бостона и ничего не понимает в чикагских делах. Сказал, что здесь так дела не делаются – никто не трогает чужие семьи, это табу. Если начнется месть за кровных родственников, убийствам и преступлениям не будет конца и края, и в этом случае все федералы, которых Мальяно подкупил, уже не станут закрывать глаза на его прочие криминальные грехи. Достанется всем, это уж точно.

— Разве это хорошо для бизнеса? – щурясь, спросил он, закурив сигарету, и дал знак молчаливому консильере, чтоб он угостил сигаретой Гейба. – Разве мы так выживем? Ведь речь идет о выживании. В других городах в тюрьмы сажают боссов: немыслимо! Их сдают шестерки! Тебе правда хочется оказаться в тюрьме? Я думаю, ты более разумный, чем твои покойные родственники. И думаю, ты оценишь, что я справедлив: они покусились на жизни моих детей. Детям этим еще даже нет восемнадцати лет; они совершенно безобидны. Кем бы вы нас ни считали, но даже мы не опускаемся до такой низости и глупости.