Книга Прайм-тайм, страница 189 – Максим Шаттам

— То есть штурм здесь, со всеми оговорками… – резюмировала Шарлен. – И вероятные жертвы, по крайней мере в Булони.

— Теперь это в ваших руках, – довольно бестактно заметил Остен.

Шарлен прикрыла глаза.

— Дайте нам пятнадцать минут, чтобы я ее подготовил, – сказал Янис.

Пятнадцать минут на девять жизней.

Никогда еще студийный интерком не казался Шарлен таким значимым, таким важным в ту минуту, когда она держала палец на кнопке, собираясь ее нажать. Одно движение отделяло ее от разговора с Кратосом – самого важного разговора в ее жизни.

Нажатие на маленький переключатель – и ее сможет слушать вся планета. Препарировать каждое ее слово для Истории. И судить.

Шарлен закрыла глаза и отрешилась от всего. До нее доносились слабые шорохи – остальные в режиссерской замерли в ожидании этого ее жеста.

Глубокий вдох. С Янисом они только что все обсудили, аргументы у Шарлен были готовы – оставалось только суметь их вставить.

Чем дольше она будет ждать, тем больше падет духом. Действовать – значит больше не иметь возможности думать о страхе, утверждал Янис.

Клик.

Звук в наушниках изменился, включились микрофоны на столе площадки.

— Кратос. Я здесь. Мне нужно с вами поговорить, – сказала она. Получилось спокойнее, чем она от себя ожидала.

Поль, полулежавший на столе, выпрямился, а сидевший рядом Кратос повернул серебристую маску к камере и крепче сжал оружие.

— Дополнительной отсрочки не будет, Шарли. Ни одной лишней минуты.

— Я знаю.

Янис слева от нее наблюдал за ней, а не за Кратосом. Родрик, Дан и военные были прикованы к мониторам. Теперь, когда все увидели подлинное лицо Кратоса, стало трудно разграничивать эту безликую фигуру и живого человека. Все уже привыкли к его искаженному голосу и зеркальной маске и, пытаясь совместить их с его реальными чертами и естественным тембром в репортаже, ощущали какую-то неприятную раздвоенность.

— Наши условия названы, мне больше нечего добавить, я больше ничего не хочу знать, Шарли, оставь меня. У вас остался час.

Он откинулся на сиденье, показывая, что прерывает связь.

Шарлен была к этому готова. Она оставила микрофон включенным – пусть услышит ее дыхание, – затем твердо добавила:

— В полночь, когда вы заговорили, вы упрекнули мир в том, что он все знает, но не слушает. Вы заклеймили общество, где люди больше не умеют разговаривать друг с другом. Я протягиваю вам руку, а вы отказываетесь от диалога, считая, что и так все знаете. Выходит, все ваши декларации – пустой звук? Просто ради красного словца?

Кратос наклонил свою мерцающую маску.

Повторив его же аргументы, Шарлен переключилась на идеологию, в которой он рос, – она надеялась, что это его заденет:

— Вы обращались к широким массам, но сами стоите выше? Вы лучше других? Люди не равны – ваша мысль такова, правда?

— Нет. Я сказал именно то, что думаю.

— Тогда почему вы отказываетесь от диалога?

— Потому что ты хочешь мною манипулировать. По заданию фликов. Я это знаю.

— Вы думаете, что я… я собираюсь вас предать?

Перевернутый вопрос спровоцирует защитную реакцию, которая сыграет ей на руку.

После паузы Кратос произнес:

— Нет. Но ты в их лагере.

— По сути, вы упрекаете мир в отсутствии тонкости, нюансов, но сами поступаете точно так же. И вы меня не слушаете. Я вам это твержу с самого начала, но вы меня не слушаете.