Книга Время неблагих. Книга первая, страница 44 – Максим Далин

— Слушай, — сказал я, подходя ближе, — ведь так же не может быть, правда? Ну вот где все эти… Хэтрик там… или мессир Орин… и где благодать, если честно-то?

— И я? — чуть улыбнулся Шельд.

— Ну да, — сказал я и вздохнул. Очень хотелось. — Даже ты. И ты же говоришь… про Чрезвычайный Совет, про клир… они ведь все, да?

— Они да. А король — дело иное. Ты увидишь, Валиен. Это тяжело понять, пока не увидишь своими глазами. Просто прими: король — благой. И для всех, кого ты упомянул, это очень важно. Его благодать — достояние элит Святой Земли. И клира. Как золотой запас. Поэтому она тщательно охраняется. Впрочем… твой отчим же имел кое-какой статус… ты ни от кого из знакомых не слышал о королевском дворе? Никого на бал-приём-променад-молебен ко двору не звали?

— Да ну, — я вдруг ярко вспомнил, и стало смешно. — От… отчим не бывал, конечно, не тот уровень. Но Дэирс, директор концерна, где оте… отчим, в общем, работает главным инженером — он был аж два раза. На каком-то детском балу, ещё маленьким, и потом, когда государь наградил «Роза-Мотор» премией Творцов Добра, а самому Дэирсу вручил орден Света Небесного. И всё! Он, знаешь, чуть выпьет — сразу сводит разговор на то, как его государь награждал. Так умилённо вспоминает, аж до слёз! Нет, государя полагается любить, но Дэирс прямо перегибает… все потихоньку посмеиваются…

— А в большом молебне на площади Храма ты когда-нибудь участвовал? — спросил Шельд.

— Конечно. Но я никогда короля не видел. Так близко же никого, кроме свиты, не подпускают.

— Но даже вдалеке от Храма тебя осеняла благодать, а?

Я никак не мог понять, серьёзно Шельд говорит или насмешничает — и мне было как-то нервно.

— Ну… осеняла, конечно… но это ж Божья благодать…

Теперь уже Шельд вздохнул.

— Не уверен. Вернее, наверное, изначально Божья. Но если быть точным в формулировках, то эта благодать — слабый, еле ощутимый отсвет королевского чуда.

Я пожал плечами.

— Значит, на меня оно не очень-то действует. Хотя… вообще я думаю, что все эти штуки, когда девочки начинают рыдать или падают на колени прямо на площади — так… выпендрёж. Надо же показать, как они неистово любят Господа! Ну, или когда в хрониках перед светолентами показывают, как государь входит в Храм, а все рыдают и тянутся, чтобы дотронуться до его одежды… что-то строят из себя, изображают молитвенный экстаз ведь…

— А ты не строишь? — чуть усмехнулся Шельд. К нему по столу подошла Ласочка и начала бодать его в ладонь, подсовывать голову под пальцы, чтоб гладил. — Ходишь грязными лапами по моим бумагам, паршивка, — сказал он кошке нежно. — Гнать бы тебя из кабинета…

— А мессир Орин хотел, чтобы я убил кошку, — вспомнил я. — Я ему нагрубил, как только смог. Виноват?

— Нет, конечно, — сказал Шельд. — Брось спрашивать ерунду. Итак, ты, значит, не впадаешь в экстаз, благое дитя? И ничего не изображаешь?

— Какое я благое! — хихикнул я. — Если ты мои бумаги забрал, то и заметки классного наставника и законоучителя тоже у тебя, наверное, да? Хочешь сказать, что там не написано «холоден в вере» и «склонен к сомнениям»?

— Ну что ж, — удовлетворённо сказал Шельд. — Всё это звучит неплохо. Будем надеяться, что… скажем так: что ты сможешь нормально существовать при дворе. Это было бы замечательно. А теперь тебе, я думаю, нужно поспать. Появляться в обществе монарших особ с синяками под глазами — не лишено древнего некромантского шарма, но всё же несколько чрезмерно.