Книга Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля, страница 70 – Анна Кривенко

Тимоша тоже буквально сиял. Он носился по дому, заглядывая во все углы, будто боялся, что внезапная свобода испарится, если он не успеет насладиться каждой её минутой.

— Госпожа, а мы будем сегодня дома? — спросил он, замирая посреди комнаты и глядя на меня своими огромными глазами. — Весь день? Правда-правда?

— Правда-правда, — рассмеялась я, глядя на его восторг. — И мне кажется, это отличный повод заняться тем, что мы всё откладывали.

Мальчик насторожился, будто ожидал, что сейчас его отправят колоть дрова или чистить снег во дворе.

Я подошла к сундуку, где хранились припасы, и достала стопку плотной бумаги, которую Софья Андреевна подарила мне ещё на прошлой неделе. Берегла для важного, но сейчас поняла — важнее этого момента ничего нет.

— Садись, Тима, — сказала я, укладывая листы на стол. — Сегодня наш первый урок.

— Урок? — Он смотрел на меня с недоумением, не понимая, о чём речь.

— Грамоте тебя учить буду, — пояснила я, беря в руки грифельный карандаш. — Читать, писать. Согласен?

Тимоша замер.

Я видела, как в его глазах что-то меняется — от непонимания к удивлению, от удивления к робкой надежде, а потом...

Он просиял.

По-настоящему, по-детски, беззаботно. Так, будто я подарила ему не просто урок, а целый мир.

— Госпожа, правда? — голос его дрогнул. — Вы меня научите?

— Правда, — мягко ответила я, пододвигая к нему лист. — Давай, бери карандаш.

Он взял инструмент так осторожно, будто тот мог рассыпаться от одного неловкого движения. Примостился на лавке, выпрямив спину насколько было возможно при его недуге, и замер в ожидании.

Я вывела на своём листе первую букву. Объяснила, как она называется, как пишется. Тимоша смотрел внимательно, не отрываясь, а потом принялся выводить свои каракули.

Старался он отчаянно. Язычок высунут, брови сведены к переносице, пальцы до посинения сжимают карандаш. Получалось не сразу — буквы косились, съезжали, превращались в непонятные закорючки. Но он не сдавался, а снова и снова повторял...

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается острая, щемящая жалость.

Спина его оставалась скрюченной, даже когда он старался сидеть ровно. Плечо одно выше другого, позвоночник искривлён так, что, наверное, каждое движение даётся с трудом. Внешнее несовершенство считается непростительным в обществе. Оно, это общество, будет давить на него, презирать, обходить стороной, тыкать пальцем…

Тимоше будет нелегко.

Но я видела его глаза. Живые, цепкие, умные. Он схватывал всё на лету. Буква за буквой ложились на бумагу, и к концу нашего первого урока он уже выводил их почти без моей подсказки. Конечно, криво, неуклюже, по-детски, но это были узнаваемые буквы.

— Госпожа, смотрите! — воскликнул он, показывая мне лист. — У меня получилось!

Я улыбнулась и потрепала его по волосам.

— Ты молодец, Тима. Настоящий талант.

Он покраснел от удовольствия и снова уткнулся в бумагу, выводя следующую букву с ещё большим усердием.

Его жажда к обучению поражала. Он не устал, не заскучал, не попросил передышки. Горел. Будто всё это время внутри него жил голод, который никто не замечал, а теперь я наконец дала ему пищу.

Смотрела и думала: с этого дня, что бы ни случилось, как бы ни уставала, я буду заниматься с ним. Каждый вечер. Хотя бы по полчаса. Потому что это — его шанс. Может быть, единственный. А когда мы разовьёмся, когда сможем позволить себе больше — я отправлю его в хорошую школу или найму лучшего учителя.