Книга Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля, страница 71 – Анна Кривенко

Он достоин большего, чем прозябать в грязи и презрении.

— Всё, Тимоша, — сказала я, когда заметила, что он начал тереть глаза. — На сегодня хватит. Завтра продолжим.

Мальчик посмотрел на меня с лёгкой обидой, будто я отбирала у него сокровище, но кивнул и аккуратно сложил исписанные листы. Даже лицо его посветлело — не только от радости, но и от какого-то нового, взрослого осознания своей значимости.

Он теперь не просто сирота Тимошка. Он ученик. У него есть будущее…

* * *

После обеда мы с Марьей устроились у окна с вязанием. Заказы не свяжутся сами по себе, поэтому нужно поднажать. И это и есть «ничего не деланье» в моем представлении. Немного смешно…

Пальцы работали быстро, почти механически. Я даже не смотрела на узор — так хорошо знала каждую петлю. Зато мысли... мысли разбегались в разные стороны, никак не желая выстраиваться в стройный ряд.

Марья искоса поглядывала на меня, но молчала. Я чувствовала её взгляд, но не поднимала головы, делая вид, что целиком погружена в работу.

Наконец она не выдержала.

— Вас что-то беспокоит? — произнесла женщина тихо.

Я вздрогнула и подняла на неё глаза, сначала с лёгким непониманием, словно не сразу осознала вопрос. А потом смутилась и на мгновение опустила взгляд.

— Так заметно? — прошептала с печальной улыбкой.

— Да, госпожа, — ответила Марья спокойно и твёрдо. — Я вас уже неплохо узнала. Вас что-то гложет. Поделитесь. Беду, как и радость, нужно делить с другим. Поделишься бедой — будет каждому по полбеды, поделишься радостью — будет двойная радость.

Я заулыбалась шире, глядя на неё. Милая, мудрая Марья. Действительно подруга, поддержка, замечательная помощница. Как же мне повезло, что судьба свела меня с ней и Афанасием!

Выдохнула, отложила вязание, и слова сами сорвались с губ:

— Меня беспокоит... Евгений Петрович.

Марья не удивилась, только чуть приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Мы столкнулись с ним вчера вечером, — продолжила я, чувствуя, как щёки начинают предательски гореть. — И вообще... у меня с ним странные отношения. Мы то ли люто ненавидим друг друга, то ли... — я замялась, подбирая слова, — ну не знаю... хотим друг друга понять. Он никогда не бывает понятным, всё время разный. То чужой и непримиримый, то вдруг вежливый и внимательный. И смотрит так...

Я снова запнулась, неожиданно заливаясь краской до корней волос. Боже, ну и почему я так смущаюсь? Было бы из-за чего!

— ...странно, пристально, — закончила совсем тихо.

Замолчала, чувствуя, как сердце колотится от непонятного волнения. Глупость какая! Взрослая женщина, без двух минут мать, а веду себя как девчонка на выданье.

Марья заулыбалась, а потом наклонилась к моему уху и прошептала с заговорщическим видом:

— Вы ему нравитесь, госпожа! Зуб даю, что нравитесь!

— Что??? — я ошеломлённо уставилась на женщину, не веря собственным ушам. — С чего ты взяла?

Но Марья и не думала смущаться. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на меня с такой лукавой хитринкой, что я окончательно растерялась.

— Я же не слепая, — сказала она спокойно. — Думаете, у нас с Афанасием по-другому было? Нет, мы друг друга поначалу терпеть не могли. Он такой суровый был, всё бурчал, огрызался. А я — гордая, упрямая. Всё норовила ему назло сделать.

Она усмехнулась, вспоминая, и в глазах её засветилось что-то теплое, ностальгическое.