Книга Старуха, страница 65 – Анна и Валентина Верещагины

Наиль небрежно перевернул меня на живот и подтянул за бедра, вынуждая выгнуть спину. Я уткнулась лицом в прохладную шелковую подушку, впитывая слезы, которые текли сами по себе. Внутри — пустота, холодная и бездонная. Я отключила все чувства, паря где-то под потолком, наблюдая за жалкой, безвольной фигурой на огромной кровати, терпящей этот отвратительный, механический акт. Единственным звуком, кроме его тяжелого дыхания и влажных звуков, был приглушенный шепот собственных мыслей.

Скоро закончится. Всегда заканчивается. Просто переживи.

Когда всё закончилось, он просто отвернулся, будто выполнил какую-то рутинную обязанность. Я лежала неподвижно, чувствуя, как холод ползет по коже, замещая отвратительное тепло. Внутри не было ни злости, ни горя, а облегчение.

Я отделалась малой кровью... Вот только ошиблась.

Розалинда Винтеборн

Рассвет прокрался сквозь тяжелые бархатные шторы тонкой, настырной ниточкой света, щекоча веки. Я моргнула, пытаясь стряхнуть остатки тягучего, беспокойного сна, но тело отказывалось подчиняться, будто налитое свинцом. Всего два часа дремы после той ночи… Ночь, которую я так отчаянно хотела бы стереть из памяти навсегда, растворить в вине или выжечь каленым железом. Даже сейчас, когда Наиль был далеко, в своих аудиенц-залах, его дыхание казалось мне липким пятном на коже, а запах — смесью вина и пота — все еще витал в воздухе, вызывая тошнотворную волну отвращения. Никакие мечты, никакие сладкие грезы не могли заглушить эту физическую, осязаемую мерзость.

Единственное, что приносило хоть какое-то призрачное облегчение — мысль: он, кажется, остался доволен. Доволен моей покорностью, моим молчанием, моими унижениями и моими подавленными стонами, спровоцированными болью.

Выстояла. Но сердце, затянутое ледяной коркой, глухо спрашивало: сколько еще смогу?

Через несколько часов, когда солнце уже поднялось выше и золотистым квадратом лежало на пушистом ковре, а мне удалось забыться еще на жалкий час, в мои покои вошли лекарша Эдис и Мария. В руках у Эдис был небольшой ларец.

Она молча поставила его на стол рядом с кроватью.

— Неужто принесли! — если бы могла, бабка бы точно хлопнула в ладоши. — Настоечки укрепляющие иммунитет, — напевает она.

Для иммунитета, говоришь?

— Понимала бы — плакала. Ещё спасибо мне скажешь!

Ну-ну, посмотрим, как твой «иммунитет» справится с ядом, который я впитываю ежедневно, – горько усмехнулась я про себя, глядя на мутные пузырьки, в которых плавало что-то темное и безликое.

Обычная утренняя рутина началась с привычной, утомительной медлительностью: умывание прохладной розовой водой, которая не могла смыть чувства скверны; болезненное расчесывание волос, где каждая шпилька, вынутая вчера, казалась гвоздем; одевание в просторное платье из мягкого льна, не требующее корсета. Легкий завтрак — чай с мёдом и печенье — стояли нетронутым.

Ближе к полудню в гостиную, где я сидела, уставившись в окно, вошла Беатрис. Её лицо, обычно бесстрастное, окрасилось озабоченностью.

— И что же ты нам принесла?

Отголоски вчерашнего бала, уже перемолотые жерновами придворных сплетен, вот что.

— Какая же ты пессимистка... Хотя тебя можно простить сегодня.

— Ваше Величество, – начала Беатрис, присаживаясь на краешек стула после моего разрешительного кивка. – Двор, как муравейник, кишит пересудами. И, кажется, маркиза Паолини сама подлила масла в огонь.