Книга Старуха, страница 130 – Анна и Валентина Верещагины

Я училась жить с этой болью, как учатся ходить на костылях — медленно, осторожно, преодолевая муку при каждом шаге.

Бабушка молчала, давая мне пережить этот момент. Она не забыла, как я рыдала в подушку первые ночи после известия о беременности. Помнит наши долгие, изматывающие разговоры, где она безжалостно, как скальпелем, вскрывала мои наивные мечты о «романтическом герое».

«— Жизнь — не роман. В ней нет иммунитета главного героя. Здесь выживает не самый любящий, а самый хитрый».

Глядя на Эрика, на его честное, озабоченное лицо, я вдруг сказала то, что сбило его с толку:

— Порой жизнь непредсказуема, капитан. Мы не всегда можем решать, что для нас подходит, а что — нет. Иногда жизнь просто… — я пожала плечами: — происходит с нами.

Он замер, его пронзительные синие глаза впились в мои, ища скрытый смысл.

И он понял. Понял, что я говорю не только о страже или подарках.

Опустил голову. Тень упала на его красивое мужественное лицо, но он ничего не ответил. Просто коротко, почти незаметно кивнул.

— Простите, ваше величество, — он оправился, доставая из внутреннего кармана мундира сложенный листок. — Я почти забыл. Герцогиня Кальвини просила передать вам это письмо.

Я приняла его, стараясь не коснуться его пальцев, потому что в прошлый раз у меня произошла странная реакция на прикосновение: я начала заикаться, руки дрожать, а сердце захлебывалось, отдаваясь болью.

Конверт был тёплым.

— Благодарю. Мне… весьма непривычно получать письма от герцогини таким путём в последние недели.

— Мне тоже непривычно выступать в роли почтальона, — ответил он с лёгкой, смущённой улыбкой. — Но для вас, ваше величество…

Не договорил...

— И правильно сделал. И зачем Рэйчел такой риск? Через собственного сына!

Другого безопасного пути у нас нет, — мысленно возразила я. — Официальная переписка проверяется. Риск подмены, перехвата, провокации слишком велик. Герцогиня сама предложила этот путь, и она понимает риски не хуже нас.

Письмо было в моих руках. Маленькая ниточка связи с человеком, который видел во мне не сосуд для наследника, а живую, страдающую девушку.

— Благодарю вас за визит, капитан, — сказала я, отступая на шаг, возводя между нами ещё больше формальной дистанции, при этом рассматривая мужчину «так»... — И за передачу.

— Всегда к вашим услугам, ваше величество, — он склонился в поклоне, глубоком и полном того самого почтения, которое разрывало мне сердце.

Я повернулась и вышла из приёмной, не оглядываясь, в руке сжимая письмо. В сердце же осталась стеклянная стружка принятой правды — любить его молча. До конца своих дней. До последнего вздоха.

Это будет моей самой страшной тайной и самой дорогой прихотью.

* * *

Дверь закрылась, поглотив лёгкий силуэт в синем бархате. Тишина в приёмной сгустилась до такой степени, что стала почти осязаемой — тягучей, как мёд, и тяжёлой, как свинец.

Эрик стоял неподвижно. Взгляд прикипел к тёмному дереву двери, будто он мог силой воли прожечь в нём дыру и снова увидеть её. Увидеть ту, что только что вышла.

Пока он был один, безупречная броня капитана дала трещину. Челюсть сжалась так, что на скулах проступили жёсткие бугры, а кулаки, затянутые в перчатки, бессильно повисли вдоль тела. По его лицу — обычно твёрдому, собранному, непроницаемому — пробежала тень мучительной, выматывающей душу тоски.