Книга Старуха, страница 129 – Анна и Валентина Верещагины

Когда он полностью обернулся, я в который раз поразилась его глазам — глубокого, почти синего оттенка, как ночное небо перед грозой, с невероятно длинными, густыми ресницами, которые делали его взгляд пронзительным. Мужественный профиль, сильная линия подбородка… Он был красив той суровой, надёжной красотой, которая вселяла не романтический трепет, а чувство безопасности. И это было в тысячу раз опаснее.

— Ваше величество, — он склонился в безупречном поклоне.

— Капитан Кальвини, — я ответила, собрав всю выправку, на какую была способна. Отмела неприличные мысли, допущенные так фривольно, и подняла подбородок. — Неожиданно... Но время и правда позднее.

Завязалась обычная, ни к чему не обязывающая беседа, из которой я совершенно не хотела выходить. Голоса его мне катастрофически мало.

— Меня интересовало, ваше величество, как прошла ваша сегодняшняя прогулка? Стража… всё устраивает?

— Маркус, как всегда, безупречен, — ответила я. Об остальных двух я даже не задумывалась — они были частью пейзажа. — Признаться, мне всё ещё непривычно находиться под таким… пристальным надзором. Со всех сторон.

Он мягко улыбнулся, и в уголках глаз собрались лучики морщинок.

Как называлась та штука, которая сразу же рисует картину?

— Фотоаппарат. А картина — фотография.

Да... Точно. Я бы хотела такую фотографию, где можно было бы рассматривать эти его морщинки каждый день.

— Этого, боюсь, следует ожидать. Вы носите под сердцем будущего наследника. Вы сейчас… самый важный человек во дворце. Придётся немного потерпеть.

Он замолчал, а спустя несколько секунд в его глазах мелькнуло осознание, и он поморщился, вновь показав морщинки, при виде которых я млела.

— Он понял, что сказал?

А какая разница? Мне все понятно и так...

— Глупая влюбленная дура, — прошептала бабка, и я прям чувствовала, как она закатила глаза. — Сейчас это прозвучало «не очень». Наверняка решил, что задел твои чувства, напомнив о твоей ценности, которую в большинстве своем составляет наличие плода в утробе.

Слегка сведя брови, я уловила суть того, что сказала бабка, но не успела я и рта открыть, как Эрик поспешно поправился: — То есть… Я хотел сказать, зная вашу любовь к уединению, позже, конечно, вам дадут больше свободы. Но это не отменяет того, что вы — императрица. Ваша безопасность, ваше благополучие — первостепенны.

Я смущённо улыбнулась, позволив грусти, что копилась внутри, на мгновение блеснуть в глазах, прежде чем спрятать её.

— Я понимаю, капитан. И благодарна за заботу.

Беседа текла плавно, ровно, предельно корректно для окружающих нас людей, но не для меня. Не этого я хочу на самом деле. Не этого он — ни одного лишнего взгляда и ни одного слова с двойным смыслом.

Но мои желания — смерть для нас двоих. Между нами возникла не просто преграда, продиктованная формальными нормами. Появилась настоящая непреодолимая стена, возведённая из моего нового положения, его обязательств и того утра, которое мы оба стремились вычеркнуть из памяти. Ирония была в том, что чем выше становилась эта стена, тем сильнее разгорались мои чувства.

А я смирилась.

Просто смирилась и всё...

Я приняла правду, которую так долго от себя прятала: он видит во мне только императрицу, объект для защиты. А моя любовь будет навсегда безответной, тихой и тайной, болезнью души, которую не вылечить, и в этой покорности судьбе была своя горькая сила.