Книга Монолог фармацевта. Книга 2, страница 129 – Хюганацу

— Посланник некой знатной особы оставил вас здесь. Ох, до чего же ужасный вид! Никак не пойму, вы то ли весь красный, то ли синий… – посетовала Мэймэй, вглядываясь в него.

В Малахитовом чертоге она одна впускала господина Лакана в свои покои и была к нему благожелательна – остальные неугодного гостя гнали. Всякий раз, когда бы он ни наведывался в сей «дом цветов», его настойчиво сопровождали прямиком в комнаты Мэймэй.

— Я и сам удивлен, что так вышло, – стал оправдываться перед знакомицей господин Лакан.

Ошибка его была в том, что он, наблюдая, с какой жадностью драгоценная дочь осушает чаши, отчего-то решил, что вино в них не слишком крепкое. А ведь сам он пить никогда не умел. Чуть только пригубит – и горло обожжет огнем.

Завидев подле ложа кувшин с водой, Лакан схватил его и жадно припал к горлышку губами, даже не удосужившись разыскать чашу и отлить в нее немного. Но едва он сделал несколько глотков, как рот будто ошпарило горечью. Оторвавшись от кувшина, он невольно сплюнул, хотя поступать так непозволительно.

— Что это за гадость?! – вскричал он.

— Маомао готовила, – прикрыв уста рукавом, ответствовала барышня Мэймэй. Казалось, она прячет лукавую улыбку.

То было действенное средство от похмелья, но Маомао как бы в издевку налила его целый кувшин и оставила вместо воды у ложа. Подавив смешок, Мэймэй, к своему удивлению, обнаружила, что чудак-стратег, заслышав имя дочери, расплылся в блаженной ухмылке, и никакая горечь его больше не трогала.

Напившись, он снова перевел взгляд на прикроватный столик и обнаружил, что рядом с кувшином стоит ларец из тунгового дерева.

— Это же…

Некогда он отправил его дочери вместе с письмом, в шутку сообщив, что это трофей, который он добыл на войне.

Господин Лакан потянулся за ларцом, снял с него крышку и увидел высушенную розу. Он и не подозревал, что увядший цветок можно сохранить в целости, да еще так, чтобы ни один лепесток не опал. Вместе с тем ему вспомнилась совсем маленькая девочка, нежная, словно ростки кислицы, известной в народе также как «кошачьи лапки».

После своего исчезновения на три года господин Лакан еще не раз стучался в двери Малахитового чертога, но хозяйка неизменно била и прогоняла его.

«Прочь отсюда! Нет здесь никакого ребенка!» – кричала она и охаживала его со всех сторон метлой.

Ох и страшна старушка в гневе…

Однажды после такой взбучки он сел на землю в переулке, прислонившись спиной к стене павильона. Кровь струилась у него по виску. Вдруг он заметил, как неподалеку какая-то маленькая девочка рвет травку. У стены росли до боли знакомые побеги с желтыми цветами. Придя в себя, он спросил у малютки, зачем она рвет цветы.

«На лекарство», – коротко бросила та.

Взглянув на нее, господин Лакан отчего-то увидел не привычный белый камешек го, а угрюмое детское личико с нахмуренными бровями.

Схватив травки обеими ручками, девочка сорвала их и побежала к какому-то мужчине, который едва ковылял, словно старик. Поглядев на него, Лакан увидел не черный камешек го, а знакомую фигуру из сёги, причем не пешку и не коня, а самую старшую и мощную – «дракона».

Только теперь, спустя многие годы, он догадался, кто раскрыл то письмо и кошель от Фэнсянь в его отсутствие. То был его дядя Ломэнь, некогда изгнанный из дворца императорских жен и с тех пор бесследно пропавший из его жизни. А малютку, нарвавшую кошачьих лапок, звали Маомао. Она вечно ходила, точно цыпленок за курочкой, за дядей Ломэнем.