Книга Инвентаризация чувств, страница 26 – Анастасия Рафаенко

Катя вздыхает.

— Окно на два часа. Хоть чай попью.

Ануш смотрит на меня через зеркало. Я сижу с фольгой на голове, руками из-под пеньюара и размазанной слезой на щеке.

— А у нас тут человек с руками, которые кричат о помощи.

Я тут же прячу пальцы.

— Нет-нет. Спасибо. Маникюр — это лишнее. Роскошь. И потом, у меня…

— Что «у меня»? — Катя уже подходит ближе, берет мою руку так уверенно, что я не успеваю отдернуть. — Форма хорошая. Кожа сухая, кутикула грустная, но это не приговор. Мы не будем лепить стразы и тигра на безымянный. Сделаем аккуратно. Чисто френч.

— Я никогда не делала маникюр.

Катя смотрит на меня не с жалостью, а с интересом.

— Вообще?

— Вообще.

— Ну все случается в первый раз. — улыбается Катя.

Ануш смеется.

— Только без страз, — говорю.

— Клянусь маникюрным богам, — отвечает Катя. — Все будет строго, чисто и с правом на красоту.

Процесс тянется мягко.

Сначала Ануш смывает краску. Я откидываюсь в раковину, теплая вода течет по коже головы. Ее пальцы массируют виски, затылок, корни волос. Я почти засыпаю. Оказывается, когда кто-то трогает голову бережно, тело сначала не верит, потом сдается.

Шампунь пахнет травами и чем-то салонным — не дорогим, не элитным, но профессиональным. Не мыло из заводского туалета. Не средство «три в одном» из акции. Для волос отдельно. Для меня отдельно.

Потом ножницы.

Пряди падают на пол. Много. Больше, чем я ожидала. Седые, тусклые, отжившие. Я смотрю на них и чувствую странную смесь жалости и облегчения.

— Не жалко? — спрашивает Ануш.

— Жалко, — говорю честно. — Но это как списать старое оборудование. Амортизация закончилась, ремонт экономически нецелесообразен.

— Ой, бухгалтер ты моя, — фыркает Ануш. — Даже волосы у тебя по акту списания.

Когда Ануш сушит волосы, я краем глаза вижу в зеркале другую женщину. Не всю. Сначала — мокрые пряди, потом форма, потом цвет. Теплый каштан у корней, мягкие более светлые концы, волосы до плеч. Лицо открылось. Шея появилась — оказывается, она у меня есть. Челка-шторка ложится по бокам, не прячет, а обрамляет.

Ануш выключает фен.

— Ну, здравствуй, — говорит она моему отражению.

Я смотрю.

Долго.

Это не глянцевая женщина из рекламы. Не «после» из статьи «10 шагов к новой себе». У нее те же глаза, та же осторожность во рту, та же усталость где-то под кожей. Но цвет делает лицо теплее. Волосы двигаются. Седина не кричит. Я выгляжу не моложе даже — живее.

— Я так даже в двадцать не выглядела, — шепчу, поглаживая концы.

— В двадцать ты, наверное, еще не знала, что тебе можно, — говорит Ануш. — Красота — это не когда все ахнули. Это когда женщина сама себя перестала вычеркивать.

Катя машет из-за стола.

— Теперь руки сюда.

Я пересаживаюсь. Вытягиваю ладони на маленькую подушечку. Катя берет одну руку, разглядывает.

— Руки все время работают, да?

— Печатают. Моют. Считают. Переводят деньги, — вырывается у меня.

Катя не комментирует. Просто начинает обрабатывать кутикулу. Пилка шуршит тихо, ровно. Я смотрю, как мои пальцы постепенно перестают выглядеть виноватыми.

— У вас много таких? — спрашиваю. — Кто впервые приходит в тридцать три?

— Хватает. Обычно после сорока приходят и говорят: «Сделайте мне руки как у людей». Ты пораньше спохватилась.

— Тридцать три — это пораньше?

— Конечно. Тридцать три — это когда уже не совсем дура, но еще достаточно живая, чтобы все поменять.