Книга Инвентаризация чувств, страница 25 – Анастасия Рафаенко

Внутренний бухгалтер поднимает голову: дорого, долго, не по плану, неясная целесообразность, экономический эффект не подтвержден. Другая часть меня — та, что вчера не нажала «перевести», — говорит тихо: «А почему нет?»

— Давайте, — говорю я. — Как вы считаете нужным.

Ануш кивает.

— Умница. Снимай кардиган, будем возвращать тебя в оборот.

Я улыбаюсь, хотя фраза странная.

Она смешивает краску в миске. Запах аммиака режет нос, глаза чуть слезятся. Фольга шуршит. Кисточка касается волос холодно, влажно. Ануш работает быстро и уверенно, как человек, который сорок лет держит чужие головы и знает: иногда женщина приходит не за цветом, а за разрешением.

— Где работаешь? — спрашивает она.

— На «МашЗаводе». Главный бухгалтер.

— О, — тянет она. — Деньги считаешь.

— Чужие.

— Самые опасные деньги — чужие. Свои хоть можно потратить и забыть. Чужие всегда с глазами.

— Свои я тоже плохо трачу.

— Это видно.

Я смотрю на нее через зеркало.

— По чему?

— По всему. По рукам. По волосам. По тому, как ты сказала «чуть-чуть». Женщины, которые умеют тратить на себя, так не говорят. Они говорят: «Сделайте мне красиво». А ты просишь так, будто занимаешь место в очереди без талона.

Мне хочется возразить. Не получается. Фольга ложится на пряди. Я постепенно превращаюсь в странное серебристое существо с антеннами.

— На себя тратить стыдно? — спрашивает Ануш.

— Не стыдно, — автоматически отвечаю. — Просто есть более важные вещи.

— Например?

— Родителям помогаю. Лекарства. Санаторий. Сейчас дачу хотят.

— Они хотят, а ты платишь?

Я молчу. Кисточка замирает на секунду.

— Понятно, — говорит Ануш. — У всех свои формы благотворительности. Кто-то кошкам помогает, кто-то детям, кто-то родителям, которые все никак не наедятся.

Я чувствую, как в горле встает ком.

— Они меня вырастили.

— И что? — спокойно спрашивает Ануш. — Теперь надо всю жизнь выплачивать им себя частями?

Фраза попадает туда, где вчера завис палец над кнопкой «перевести». Я отвожу глаза. Но зеркало не дает далеко уйти.

— Я не знаю, как иначе, — говорю тихо.

Ануш не отвечает сразу. Продолжает наносить краску. Потом кладет ладонь мне на плечо — коротко, поверх пеньюара. Не сюсюкает. Не жалеет. Просто фиксирует: я услышала.

— Иначе учатся, — говорит Ануш. — Медленно. Сначала волосы. Потом руки. Затем платье, которое очень хотела, но всегда откладывала. Потом слово «нет». Самое трудное — не цвет подобрать, а разрешить себе не быть удобной.

Слеза срывается сама. Я не успеваю ее удержать. Она катится по щеке и падает на пеньюар.

— Тихо, главбух, — говорит Ануш. — Плачь. Здесь все смоется.

И это почему-то добивает. Я плачу не сильно, но честно. С фольгой на голове, в парикмахерской «Стиль», под запах аммиака и кофе. Плачу не потому, что жизнь внезапно стала трагичнее, а потому что кто-то впервые сказал: «Можно».

Пока краска «схватывается», в салон влетает девушка в пуховике, с мокрыми волосами и лицом человека, у которого дома конец света.

— Катюх! У меня потоп! Соседи сверху! Я на маникюр не приду, прости, в следующий раз с меня бутылка шампаня!

У маникюрного стола поднимает голову мастер — короткая стрижка, яркий лак на ногтях, бейдж «Екатерина».

— Прямо сейчас?

— Прямо! Там река по коридору!

Девушка исчезает так же быстро, оставляя за собой запах мокрого снега и паники.