Книга Гвоздика лесная, страница 31 – Виктория Синюк

Встреча действительно как будто оттягивалась. Они не раз говорили о том, что пора бы уже увидеться; это «пора» вспыхивало на щеках, учащало пульс, но не торопилось обрастать реальными координатами, словно боялось развеять что-то такое, что потом, после встречи, уже не вернётся в разговор. Никаких сомнений в том, что эта встреча станет не просто дружеской, ни у кого не было. Женька ещё немного сомневалась, но участившееся «соскучился» в Володиных сообщениях не давало иллюзии «дружбы между мужчиной и женщиной» никакого шанса перехитрить сознание. На сердце то и дело обрушивалась тёплая, неотвратимая волна предчувствия счастья, она пробирала до озноба, обещала изменить всё на свете — утихала и скоро возвращалась. И в этих наплывах, когда океан ещё впереди, а ты — ещё на берегу, хотелось немного удержать это ощущение дружбы, безопасности, свободы и немного помедлить с нырянием.

Молодая (лет на десять моложе Женьки) сотрудница магазина, на место которой та и должна была выйти, послезавтра уходила в декрет. «Ещё два дня вольной жизни — и привет, жёсткий график!» — без задней мысли написала Женька Володе.

— Увидимся завтра? — не сразу ответил тот.

— Вечером? — зачем-то спросила Женька. Тоже не сразу.

— Можно и днём. Я свободен. Могу заехать за тобой, когда скажешь.

— Хорошо. В двенадцать?

— Отлично. Жду адрес.

Так «пора» обросло координатами. Сдержанно — как будто это не оно ещё вчера лопалось от сока, как переспелое яблоко. Теперь яблоко тихо упало в траву — и в письменном разговоре действительно тут же что-то переменилось. После Женькиного сообщения с адресом и ещё нескольких фраз переписка взяла большую, в несколько часов, паузу — отдышаться на берегу…

Без десяти двенадцать Женька отодвинула кухонную занавеску: тёмно-синий Володин «Рено» уже стоял у подъезда, сияя на ярком полуденном солнце. Женьке оставалось только застегнуть босоножки, взять сумочку, проверить, всё ли выключено (конечно, вспомнить об этом следовало тогда, когда уже застегнута первая босоножка). Женька так волновалась, что всё перепутала: сначала проверила, всё ли выключено, и только потом стала надевать босоножки. Трюмо тем временем отражало порозовевшую от волнения молодую женщину в лёгком длинном платье без рукавов, бледно-жёлтом в белую полоску, перехваченном в талии нешироким поясом. Это было любимое Женькино платье — и не праздничное, и не будничное, милое, не сковывающее движения. Теперь оно сидело на ней как-то по-новому — так, как и должно было сидеть. Оказывается, для того чтобы обрисовать Женькин силуэт идеально, ему не хватало чуть более округлой линии бёдер. Теперь она появилась (шоколадное мороженое в магазине у дома было вкусным и недорогим) — и платье село так, как надо. А когда платье наконец село, ему не терпится встать и выйти в люди. И Женька, и нетерпеливое платье думали, что им предстоит большой день, долгий разговор, бесконечная прогулка…

Но планы синего «Рено», сильно нагретого солнцем и внутри, и снаружи, несколько отличались от этих, жёлтых в полоску. Едва Женька оказалась на горячем пассажирском сиденье, бросив водителю радостный дружеский «привет!», та самая волна, то приходившая, то уходившая, накрыла её с головой. Сначала был просто взгляд — недолгий, пару мгновений, тёплый, долгожданный, ждавший её. Потом — без слов — объятия, в которые пытались вклиниться рукоять коробки передач и полупустая бутылка газированный воды, стоявшая рядом; потом — поцелуй, продолжившийся уже на третьем Женькином этаже, в королевстве памятливых вещей, которым так интересовался в переписке Володя…