Книга Цветы для ведьмы, страница 57 – Фиона Моран

Она больше не гналась за ним, сидела в снегу и плакала, глядя ему вслед. Выла, как волчица, потерявшая щенков.

— Опять… опять забрал… — доносилось до него сквозь стук крови в висках.

Она подняла свое серое, опухшее лицо к нему и закричала так, что, казалось, затрещали сами деревья:

— Опять Лес забрал моего сына!

Шестнадцать лет — ничто для Леса. Деревья сбрасывали и снова отращивали листву, корни рушили каменистую землю, расползаясь вширь, звери рождались, пожирали друг друга, и ложились в почву, выделяя сок для мха. Круговорот был безупречен в своем равнодушии к чужой боли.

А для Герды время превратилось в тяжелую ношу, которая постоянно давила на грудь. Дни сменяли друг друга, но она этого не замечала: и весенняя слякоть, и осенние заморозки пахли для нее одинаково — разрытой землей. Ее тело двигалось по привычке. Когда Лес вокруг шумел ветром в кронах, Герда сидела на жесткой деревянной лавке, уставившись в одну точку на стене, пока глаза не начинали слезиться от сухости.

Поначалу она часто спотыкалась на ровном месте, голова кружилась, а в ушах стоял постоянный гул. Шелест листьев, под который она раньше так легко засыпала, теперь казался ей царапающим звуком, от которого сводило шею, а голубые огоньки, вспыхивающие в чаще, вызывали лишь дурноту в животе.

Жизнь Герды сжалась до двух мест.

Первое — дом Ярилы, где в щелях между бревнами застрял въедливый запах сушеного чабреца и старой овчины.

Второе — сырая пещера в скале. Поход туда был ритуалом, нарушить который Герда не могла.

В пещере всегда было холоднее, чем снаружи, не важно какой был бы месяц, а уход за коконами состоял из одних и тех же заученных до боли движений. Герда брала пучок жесткой травы и медленно смахивала пыль с каждого кокона. Сверху вниз. От середины к краям.

Затем она проверяла, целы ли нити. Пальцы скользили по липкой поверхности, и каждый раз руки дергались — на ощупь паутина слишком сильно напоминала натянутую холодную кожу. Ее губы сухо смыкались и размыкались, проговаривая одни и те же слова:

«Доброе утро. Я здесь. Все хорошо».

Иногда, сидя за столом в пустом доме, Герда переставала слушаться собственного тела. Ее кисти начинали мелко и часто трястись, и эта противная дрожь зарождалась где-то под лопатками и спускалась по рукам до самых кончиков пальцев.

В то же время ей начинал мерещиться запах. Не дым и не травы, а сладковатый, тяжелый дух мертвечины. Герда часто вскакивала, опрокидывая табурет, бросалась к печи, хватала горсти холодной золы и начинала с силой тереть руки. Терла их, пока кожа не становилась красной. Пока на коже не выступали бордовые капли. Терла и терла, пытаясь стереть запах крови, который рождался лишь в ее голове.

Громкий треск полена в огне или крик птицы за окном заставлял ее плечи резко подниматься к ушам, а тело — сжиматься в комок и вжиматься в ближайшую стену.

В первые месяцы она пыталась хоть как-то вернуть чувство, что сестра рядом — плотно оборачивала вокруг своих плеч колючую шаль Ярилы, стараясь запахнуться так туго, чтобы это было похоже на объятия. Подолгу водила пальцами по деревянным мискам на столе, нащупывая зарубки, которые оставила сестра, пытаясь через знакомые вещи ухватиться за прошлое.

Однажды, перебирая старый ящик на полке, ее пальцы наткнулись на плотный сверток. Он был туго перетянут шершавой веревкой — запах полыни здесь был особенно сильным. Герда развязала узел и веревка упала на стол. Развернув сверток, она увидела старую бумагу.