Книга Благотворительница, страница 98 – Наталья Шнейдер

— Я осмотрю детей, — сказал он.

Анфиса Петровна подняла голову так резко, будто ей объявили не об осмотре, а об обыске с понятыми, конфискацией белья и последующей ссылкой в Сибирь.

— Разумеется, — сказала я.

Потому что отказать губернскому доктору в осмотре больных детей было бы уже не дерзостью, а идиотизмом. Да и потом — пусть смотрит. Пусть видит не только исход, но хотя бы следы того, что было: впалые щеки, слабость после болезни.

— Только прошу вас соблюдать здешний порядок.

Он моргнул.

— Здешний порядок?

— Перед входом к больным вымыть руки. После больной комнаты — снова вымыть. Если пойдете к здоровым, сначала снять передник или надеть чистый. Мы требуем этого от всех.

— Вы намерены указывать губернскому врачу, как осматривать больных? — подозрительно тихо спросил Григорий Иванович.

— Нет, — сказала я. — Я прошу губернского врача соблюдать те же правила, что соблюдают няньки, смотрительница и я сама.

— Вы полагаете, что я могу перенести болезнь руками?

В этом я была просто уверена. Но говорить было бесполезно — он только оскорбился бы.

— Я полагаю, что вы приехали по холоду и руки у вас не успели согреться в тепле, — ответила я с самой безмятежной улыбкой, на которую только была способна. — А ослабленным детям холод вовсе ни к чему.

Он опустил глаза на свои руки. Чистые холеные руки. Мои в прежней жизни вечно шелушились от дезинфектантов и мыла — никакой крем не помогал.

Спорить с тем, что после дороги руки холодные, было невозможно. Спорить с тем, что больным детям холод ни к чему, — тем более.

— Хорошо. Велите принести теплой воды, — сказал он наконец.

И все же его тон мне не понравился. Доктор будто соглашался с условиями эксперимента, результат которого заранее считал сомнительным — но все же намеревался наблюдать за ходом этого самого эксперимента.

Чтобы увидеть, где именно и как я ошибусь. Или найти такое объяснение, при котором я вообще не могла оказаться права.

Анфиса Петровна, отмерев, выглянула в коридор.

— Глашка, теплой воды, живо!

Глашка нарисовалась с кувшином кипятка практически мгновенно. Плеснула в рукомойник, добавила холодной воды, проверила температуру, прежде чем отступить. Григорий Иванович демонстративно тщательно намылил руки. Я машинально отметила, что он просто потер ладони друг об друга, не промывая между пальцами. Ладно. Глупо было требовать от него мыться как перед операцией, спасибо, что вообще согласился. Анфиса Петровна сама подала полотенце: лицо ее порозовело, словно то, что доктор принял условия губернаторши, снимало с нее изрядную долю ответственности.

— Так вы говорите, все, кто ходит к детям, моют руки? — оглянулся он на меня через плечо.

— Все, кто прикасается к детям, их еде или посуде, — сказала я. — Неграмотной прислуге сложно объяснять причины того или иного распоряжения, поэтому проще велеть всем одно и то же без исключений.

— Очень любезно с вашей стороны сравнить меня с неграмотной прислугой, — сухо заметил Григорий Иванович.

— Как вы сами неоднократно сегодня сказали, люди смотрят на тех, кто стоит выше их, и берут пример, — спокойно ответила я. — Если слуги увидят, что и вы делаете то же самое, что приказывают им, они лишний раз убедятся, что все делают правильно.

Только вот на лице у доктора прямо-таки огромными буквами было написано: он уверен, что совершенно зря переводит теплую воду и мыло. К счастью, вслух он этого не сказал.