Книга Благотворительница, страница 100 – Наталья Шнейдер

— Вчера не ходила.

— Сегодня?

Она опять кивнула, и на лице читалось желание провалиться вместе с кроватью.

— Не смущайся, милая, ничего стыдного тут нет, — продолжал Григорий Иванович. — Сегодня вода была или погуще?

— Погуще, барин.

— Крови не было?

Она замотала головой.

— Ноги не сводило?

— Крутило немного, — признала она.

— А сейчас?

— Сейчас хорошо.

Он кивнул и потянул на себя одеяло. Девочка вцепилась в него так, что побелели пальцы. Доктор чуть нахмурился, но голос остался ласковым.

— Мне нужно животик твой пощупать, голубушка. Не бойся, больно не сделаю.

Она отчаянно замотала головой. Глаза у девчонки сделались как блюдца, опасно заблестели. Еще секунда — и расплачется.

— Григорий Иванович, — негромко сказала я. — Боюсь, то что для вас осмотр, для девочки — невыносимый стыд.

Он выпрямился, смерив меня тяжелым взглядом.

— Я — доктор, Анна Викторовна. — В его голосе прорезалось искреннее возмущение. — И для доктора не существует стыдливости, когда речь идет о здоровье пациента. Немыслимо даже предполагать, будто в моем осмотре может крыться нечто неподобающее!

— Разумеется, Григорий Иванович, вы доктор, — ответила я, изо всех сил стараясь, чтобы в тон не прорвался сарказм. — Но что поделать, если за всю свою жизнь эти дети не видели ни одного доктора? Откуда им знать, чего ожидать от незнакомого мужчины, который пытается стянуть с них одеяло?

Он замер. По лицу пробежала тень. Дошло, похоже: эти дети ни одного доктора в жизни не видели, Приказу врач был не по карману. Но сказать такое вслух он не мог.

Он коротко вздохнул, убирая руку от одеяла.

— Хорошо. Я ограничусь расспросами.

Он снова повернулся к девочке.

— Кормили сегодня?

— Кормили, барин. — Она покосилась на меня. — Барыня добрая, толокна велела дать. И киселя сладкого.

Григорий Иванович хмыкнул.

— Аппетит вернулся. Хорошо, — констатировал он. Перевел взгляд на Глашу: — Что давали пить, когда дети болели?

— Воду, батюшка. — Глаша торопливо вытерла руки о передник. — Теплую. С медом. И соленую чуток.

Доктор резко повернул голову в мою сторону. В его взгляде читалось: «Соленая вода? Вы в своем уме?»

Я не стала оправдываться. Затевать разговор об электролитах тоже было незачем.

— От простой воды их рвало сильнее. Соленая удерживалась лучше, а мед придавал немного сил, потому что есть дети не могли совсем.

— С чего вы взяли, что соленая вода удерживалась лучше?

— Мы наблюдали, Григорий Иванович, и делали выводы.

— А еще нас заставляли «Господи, помилуй» читать, — вдруг подала голос с соседней койки другая девочка, видимо, осмелев.

— Заставляли? — переспросил он. Посмотрел на меня так, будто я оседлала метлу и принялась кружить на ней под потолком палаты.

— Чтобы не пили залпом, — ровно пояснила я, прежде чем он успел достроить в голове теорию о заговоренной воде. — Пока ребенок произнесет молитву, пройдет время. Иначе они сперва не могут остановиться от жажды, а потом вода идет обратно. Когда пьют понемногу и маленькими глотками — лучше.

Доктор покачал головой, но ничего не сказал — да и не мог сказать. Молитва была прилична, понятна и богоугодна, никто в здравом уме не станет против этого возражать. Как и против того, что жадное чрезмерное питье может спровоцировать рвоту.

Он поднялся и пересел к другой девочке. Осмотр повторился — так же мягко, обстоятельно, без попыток снова стянуть одеяло. Дети, видя, что страшный доктор не делает больно и не пытается их раздеть, понемногу оттаивали. Одеяла поехали вниз — до подбородков, потом до плеч. По спальне поползли шепотки.