Книга Благотворительница, страница 101 – Наталья Шнейдер

Наконец он дошел до кровати в дальнем от входа углу. Трехлетняя малышка спала, свернувшись клубочком.

Григорий Иванович не стал ее будить. Осторожно, двумя пальцами, оттянул нижнее веко. Потрогал лоб. Затем взял тонкое, почти прозрачное запястье и нащупал пульс. Слегка ущипнул кожу на тыльной стороне ладони.

Его лицо посуровело. Благодушие слетело без следа.

— Эта была тяжела, — не спросил, а констатировал он. Посмотрел на Глашу, замершую у изножья кровати. — Рвало ее?

— Рвало, батюшка, — испуганно закивала Глаша. — И низом… Третьего дня совсем худа была. Лежала как тряпочка, глазоньки закатила. И не просила ничего.

— Если не просила, как же пила? — Он резко обернулся ко мне. — В таком состоянии поить из кружки — верный способ задушить ребенка водой.

— С ложечки, по капле, — спокойно сказала я.

— Если девочка была без чувств, и это опасно.

— Девочка была в полузабытьи. Когда она засыпала — мы будили и давали каплю воды. Она глотала. Мы ждали и давали еще.

— Вы сидели над ней часами? — Он недоверчиво приподнял бровь.

— У нас не было другого выхода.

Он аккуратно положил ручку девочки на одеяло и встал.

— Пойдемте к мальчикам.

Я молча указала на умывальник. Глашка развернула кипу тряпья на лавке и извлекла кувшин с водой. Начала лить в рукомойник — от воды пошел парок.

Григорий Иванович поджал губы, но подошел к тазу. Намылил руки с видом человека, совершающего заведомую глупость. Смыл.

— Ведите.

Мальчиков стало слышно еще из мастерской. Ровный гул, который перекрыл торжествующий вопль, потом резко тишина и дружное шиканье — такое дружное, что и сквозь стены проникло. И снова вопли.

— Поправляются, — сухо заметил доктор.

Как врач я была с ним полностью согласна. Как человек, которому через три минуты предстояло войти в палату с губернским доктором, предпочла бы, чтобы мальчишки вели себя тихо.

Хотя нет. Четыре дня назад они вели себя тихо. Лучше уж пусть буянят.

Я открыла дверь. Лука Семенович повернулся на звук. На лице его читалось то самое смиренное отчаяние человека, который уже не первый день пытается удержать в четырех стенах десяток выздоравливающих мальчишек и начинает понимать, за какие грехи Господь наслал на людей потоп.

В палате на одно короткое мгновение все застыли. Впору писать картину какой-то великой битвы: один мальчик стоял на кровати с подушкой над головой, второй, пригнувшись, держал перед собой свернутое одеяло, как щит, третий только что сунул в рот кусок хлеба и теперь не мог решить, жевать дальше или немедленно умирать от ужаса.

К ногам Григория Ивановича шлепнулась еще подушка.

— А ну! — гаркнул Лука Семенович.

Этого оказалось достаточно. Герои битвы мгновенно попадали по кроватям. Одеяло-щит исчезло, подушку с невинным видом прижали к груди, хлеб проглотили не жуя и сделали такие круглые глаза, будто человека только что несправедливо обвинили в государственной измене.

Григорий Иванович наклонился, поднял подушку и с неодобрением ее отряхнул. Передал ближайшему мальчику.

— Больные, я вижу, у вас бодрые, — сказал он.

— Больные у нас только-только с постелей поднялись, — отозвался Лука Семенович хмуро.

— Незаметно.

— Прощенья просим, барин, но ежели вы меня спросите, не в здоровье дело, а в том, что у них ума нет. Как и до болезни не было.