Книга Благотворительница, страница 95 – Наталья Шнейдер

— Если не объяснять вовсе, они точно ничего не поймут.

— Чернь не способна ничего понять! — взорвался Григорий Иванович. — Многие не чета вам тратили время и силы, пытались объяснить — а потом их разрывала на части толпа, уверенная, что врачи отравили колодцы холерой. Мой друг…

Он осекся.

— Царствие небесное вашему другу, — негромко произнесла я.

Григорий Иванович отвернулся к окну. Ненадолго — на один вдох, не больше. Но этого хватило, чтобы я поняла: он сказал лишнее и сожалеет об этом.

— Именно поэтому я не люблю, когда с медициной начинают обращаться как с предметом для народного толкования.

Григорий Иванович снова смотрел на меня, внимательно и горько.

— Вы говорите разумные вещи, Анна Викторовна. В этом и состоит опасность. Неразумную бабку с заговором легко остановить. Разумную губернаторшу, за которой пойдут, — куда труднее.

И снова он был не так уж неправ. Объяснять людям сложно, потому что кто-то обязательно услышит то, что хочет слышать. «Медленно по глотку» завтра превратится в «заливать ведрами», «молитва помогает считать» — послезавтра воду объявят святой, а врача лишним. Но если не объяснять вовсе, будет еще хуже.

— Я понимаю, почему вы этого боитесь, Григорий Иванович. — Я посмотрела ему в глаза. — Правда понимаю. Но если страх перед слухами заставляет нас не делать того, что поможет больному ребенку дожить до врача, это уже не осторожность. Это страх, прикрывшийся благоразумием.

У него едва заметно дрогнули веки. В следующий миг лицо стало спокойным. Слишком спокойным.

— Это ответственность, милостивая государыня, — отчеканил Григорий Иванович. — За тех, кто подражает каждому вашему движению. За кухарку, которая завтра решит, что, раз губернаторша поила соленой водой, доктор больше не нужен. За няньку, которая примется лечить поветрие молитвой и медом. За мать, которая услышит не ваши осторожные слова, а только то, что ей захочется услышать: барыня знает средство, а врачи мешают.

Да что ж это за проклятая способность каркать о том, как любая разумная мера превращается в слух, слух — в рецепт, а рецепт — в беду! И, хуже всего, Анфиса Петровна слушала и запоминала: если случится снова — не лезь. Жди врача, бумаги, распоряжения сверху.

Жди, пока ребенок умрет, по всем правилам ответственного поведения.

— Значит, нельзя делать ничего, потому что кто-нибудь обязательно поймет неправильно?

— Нельзя делать то, что будет принято за лечение.

Он сказал это как человек, который устал повторять очевидное, но вынужден это делать, потому что рядом несмышленая, но чересчур упрямая женщина.

Я медленно вдохнула.

— Даже если без этого ребенок не доживет до врача?

— Тем более тогда. Чем тяжелее больной, тем опаснее самовольные меры.

И опять он был прав — вот что бесило больше всего. Конечно, прав не в том, что нужно благочестиво сложить руки, возвести глаза к потолку и ждать, когда придет кто-то облеченный властью и ответственностью, чтобы все исправить.

Но все же прав.

Дать человеку «что-нибудь от головы» — и уронить давление под плинтус. Вытащить пострадавшего из разбитой машины — и повредить спинной мозг, потому что у него переломан позвоночник. Укутать температурящего ребенка во все одеяла сразу — и получить перегрев. Все это делается не со зла, а от искреннего желания помочь — потому и страшно.