Книга Благотворительница, страница 96 – Наталья Шнейдер

Да, Григорий Иванович боялся не напрасно: иное доброе намерение убивает куда вернее злого умысла.

Но бездействие тоже убивает.

— Тогда объясните мне, что я должна была делать до приезда врача, когда ребенок уже не просит пить, потому что на это не хватает сил. Когда кожа на руке собирается в складку и уже не расправляется. Когда язык похож на сухую серую тряпку, а пульс едва прощупывается. Что я должна была делать, чтобы остаться ответственной в ваших глазах?

Григорий Иванович ответил не сразу, и я понимала почему. Ни один врач не скажет «не делать ничего», когда больной в таком состоянии. Все-таки губернский доктор всю жизнь пытался вытаскивать больных с того света, хоть и неверными методами.

Но и согласиться он не мог, потому что согласиться значит признать: женщина с кружкой воды в иных ситуациях поможет больному вернее врача, которого еще нет у постели. И признать это было совершенно немыслимым.

— Вы осматривали ребенка? — спросил он наконец.

«С чего вы взяли, что его состояние было именно таким?» — повисло в воздухе.

— Я его видела.

— Щупали пульс?

— Да.

— Оценивали состояние кожи?

— Его было трудно не заметить.

Григорий Иванович подобрался:

— И все это, по вашему разумению, входит в хозяйственные меры и уход?

— Нет, это входит в умение не быть слепой. Простите, если подобный навык не утвержден врачебной управой.

Он дернул щекой.

— Если ребенок был в таком состоянии, следовало немедленно призвать врача!

— В приюте был Колычев. Он врач. И он не соизволил даже заглянуть в спальни.

Я бессовестно закладывала Колычева, но мне было плевать. Да, я сама сделала все, чтобы он не полез к детям — потому что, если бы он все же решил повести себя так, как должен был, мне пришлось бы отбивать детей от пиявок, каломели и прочих средств, после которых приюту понадобились бы не дрова и мыло, а саваны для покойников. Я сыграла на его чине, самолюбии и брезгливости.

Но он поддался — и это было самым противным. Я могла считать его лекарства опасными и радоваться, что он не горел врачебным рвением. Но уважать его я не могла.

Хотя бы потому, что что-то подсказывало мне: Григорий Иванович не позволил бы увести себя в сторону бумажкой, лестью и запахом больничного ведра. Он бы так просто не ушел.

— Я говорю о настоящем враче, Анна Викторовна.

— А Колычев, стало быть, не настоящий, — не удержалась я.

— Иван Матвеевич состоит при врачебной управе и имеет положенное образование, — сухо произнес Григорий Иванович. — Однако сейчас он не практикует. Следовало послать за Генрихом Иоганновичем.

— По чьему распоряжению? — так же сухо уточнила я.

— По необходимости.

— На какие деньги?

Григорий Иванович чуть приподнял бровь.

— Простите, Анна Викторовна, но, полагаю, дом Дубровских не настолько стеснен в средствах, чтобы больному ребенку отказали в докторе.

Я мысленно выругалась. Да, дом Дубровских и лично я, благодаря мужу, не была стеснена в средствах. Я могла бы оплатить консультацию врача для всех воспитанников этого приюта разом и не поморщиться.

Я могла бы. Но что будет, когда меня рядом не окажется?

— Одному ребенку? Десятерым? Сегодня? Завтра? — поинтересовалась я. — Губернаторша должна доставать кошелек каждый раз, когда в приюте у кого-то заболит живот, поднимется жар или начнется кашель? Если доктор может приехать к детям, только когда рядом стоит губернаторша, то, воля ваша, это уже называется не помощью врача, а чем-то другим.