Книга Тени княжеской усадьбы, страница 29 – Елена Михалёва

Позолоченная клетка по-прежнему висела на своём месте у окна, но её ажурная дверца была открыта. Замочек-крючок болтался на винте.

— Кошка! – первым возгласом вырвалось у Анфисы, появившейся в дверях. – Должно быть, кошка! Забралась, окаянная, и задушила! Старая дурная крысоловка, это точно её проделки!

Князь потянулся было к дочери, но та, заметив мадам Делакроа, вдруг метнулась к ней и прижалась к своей бывшей гувернантке, как иное дитя к родной матери. Француженка обняла трясущуюся Венеру, отворачивая её от постели.

— Задам этой кошке, попадись она мне, – в сердцах пообещал Голицын, а потом велел лакею: – Гришка, да убери ты уже птицу, ей-богу! Нечего на неё любоваться. А постель немедля заменить, Анфиса!

— Моя Бижу, – отрывисто всхлипнула Венера, покуда мадам Делакроа наглаживала её по волосам. – Что же за вечер такой дурной.

Девушки между собой обменялись выразительными взглядами. Марина Быстрова округлила глаза и перекрестилась. Шагаровы и Додо повторили это движение.

Но Варя украдкой шагнула ближе, чтобы получше рассмотреть убиенную канарейку до того, как лакей завернул её в испорченную накидку с подушки. Представшая пред Воронцовой картина выглядела более чем сомнительной.

Во-первых, клетка висела высоко. Даже самой прыгучей кошке непросто достать.

Во-вторых, дверца. Венера закрывала её на маленький крючок с защёлкой. Он не был сломан. Его явно аккуратно открыли.

В-третьих, комната пребывала в полном порядке. Ни одна безделушка не сдвинута с места. Если бы здесь была борьба, следов обнаружилось бы куда больше. Перья валялись бы повсюду, а не были бы разложены аккуратно, чего не сотворила бы ни одна кошка.

В-четвёртых, птица выглядела целой, если не считать сломанной шеи и крыла. Её не то что не съели – даже не помяли толком.

Взгляд Воронцовой скользнул по перепуганным лицам подоспевших слуг. Она искала одно конкретное лицо. Тёмные живые глаза, густые брови, скромная брошь-пчёлка.

Но Аглаи среди них не было.

Горничная именинницы, первая, кто должен был примчаться на крик своей барышни, отсутствовала. Её не было ни в толпе, теснившейся в дверях, ни в коридоре.

Марья Андреевна приблизилась к воспитанницам и сурово сдвинула брови.

— Гадали, говорите? C'est inimaginable^[17], – едва слышно отчеканила она. – На ночь я остаюсь в комнате Венеры Михайловны. Об этом происшествии – ни слова. Никаких суеверных разговоров. Вы поняли меня? Это случайность. Грустная, но случайность. А сейчас всем спать. Живо.

Девушки потянулись прочь из комнаты. По пути каждая помедлила возле Венеры, чтобы сказать ей что-нибудь ласковое в поддержку. На выходе Эмилия снова задержалась, дожидаясь Варю. Испугавшись идти по коридору одна, она порывисто обернулась и задела плечом дверь.

Та плавно качнулась из стороны в сторону. Воронцова задумалась об этом, лишь когда они миновали половину коридора. Осознание очевидного прошибло её мгновенным шоком: визгливые дверные петли более не скрипели на весь дом. Кто-то предусмотрительно смазал их, чтобы не привлекать внимания. И этого уж точно не могла сделать ни одна кошка.

После полуночи похолодало. Морось сменилась полноценной метелью. Мутная, белёсая мгла окутала Озёрки со всех сторон, отрезала усадьбу от мира плотным, как войлок, покровом. В пелене густого снегопада не было видно ни зги. Оранжевые пятна фонарей во дворе раскачивались на ветру. Варя надеялась, что к утру непогода поутихнет, иначе никакие гости добраться до родового гнезда Голицыных так и не смогут, а это окончательно огорчит несчастную Венеру Михайловну.