Книга Развод. Милый, ты зря мне изменял, страница 23 – Елена Аргунова

— Я больше не буду! — и шепотом добавляет. — Козел…

— Ваня, блин… — его одергивает Вася, а незнакомец милостиво вздыхает.

— Да чо он ко мне пристал? Я его ваще не трогал! А стоило тронуть!

— Господи, дожился, — мужчина медленно моргает, — мне угрожает какой-то агрессивный птенец.

Я по его пристальному взгляду, направленному на моего сына, понимаю, что этот человек — не просто врач. Он — система. Жесткая, отлаженная, безжалостная к слабостям.

Он — воплощение порядка. И мой взбесившийся сын только что врезался в эту систему лбом.

— У вас тут кто? — вновь смотрит на меня и застегивает халат.

— Муж.

— Тогда это многое объясняет. С чем?

— Микроинсульт.

— Жить будет, — идет дальше по коридору, а когда проходит мимо Ваня, то шутливо щелкает его по лбу, — поддержат около недельки и домой отпустят. Не психуй. Похорон не будет.

— Да лучше бы он сдох! — с неожиданной яростью кричит Ваня.

Главврач останавливается с прямой спиной и медленно оглядывается. Ваня дышит тяжело, весь пошел красными пятнами гнева, а в глазах застыли слезы.

— Не стоит желать родному отцу смерти.

— Да что ты знаешь?! — моего сына на части рвет чистая ярость. — Он мне больше не отец!

Сжимает кулаки и орет вглубь коридора:

— Ты слышишь?! Ты мне больше не отец! Нет у меня больше отца! Нет!

Тут мое материнское сердце не выдерживает. Я всхлипываю, прикрываю нос и рот дрожащей ладонью и всхлипываю.

Ване больно.

Для меня Георгий был мужем, а для моих детей — отцом.

Он предал даже не меня, а наших детей, в сердцах которых надолго поселится боль и разочарование.

— Да и не нужны вы ему! — раздается позади меня истеричный и обиженный голос Ани.

Оглядываюсь.

Боже, какая жалкая картина.

Аня стоит в нескольких шагах, прислонившись к стене, будто не в силах держаться вертикально сама. Ее шифоновое платье — то самое, воздушное, невинное, в котором она позировала перед зеркалом у меня дома — теперь жалко висит на ней мешком. Оно мятое, грязное.

На бедре — огромное, ржаво-бурое пятно засохшей крови, страшное и откровенное.

— Да, — она тычет и в меня пальцем, — и ты тоже не нужна.

Шум распахнутой двери, как по сигналу, притягивает любопытные взгляды. Из соседних палат и постов высыпают медсестры. Молодые, не очень, в белых халатах и стоптанных тапочках. Одна прижимает руку к груди, вторая округляет глаза, третья просто стоит, замерев с подносом, забыв о делах. Женщины. Любопытство у них в крови.

— А вот и наша главная шалава объявилась, — Василиса медленно, как хищница, разворачивается к Ане.

Голос у нее звонкий и решительный.

— Ты за свои слова ответишь…

Она смотрит прямо на Аню. Дышит ртом, часто, поверхностно, как загнанное животное. Каждое дыхание — свистящий звук, полный боли и бессильной злобы.

Готова кинуться в драку.

— Ой, — полненькая медсестра округляет глаза и шепчет главврачу, — Николай Евгеньевич, а что тут происходит?

— У вас работы нет? — Николай Евгеньевич мрачно смотрит на нее.

— Есть, — медсестра кивает и мило улыбается, — но в другом крыле. Вот туда и иду.

Она делает вид, что идет, но лишь отступает на пару шагов, сливаясь с группой других сестер. Все они — зрители в первом ряду.

— Это я-то шалава? — хрипит Аня.

Волосы, уложенные когда-то в тот «небрежно-сексуальный» пучок, теперь растрепаны. Русые пряди выбились, слиплись на висках и шее от пота и слез. Лицо… Оно не просто распухло от рыданий.